Искатель - Джеймс Смайт

Я сижу на месте Квинна в кабине, щелкаю переключателями, про которые знаю, что эти не работают, и требую от компьютерного экрана указаний, как повернуть корабль. Инструкции в нем наверняка есть, но там тысячи файлов, руководства в формате PDF, интерактивные, с удобным поиском, только результаты поиска мне ничего не говорят. Видимо, на корабле имеются предохранители, но нам их знать не положено, вернее, не положено было читать о них в неуклюже составленных справочниках. Я подумываю отправить письмо домой, спросить, что мы можем сделать – будто бы это ради корабля, скажу, что надо поворачивать, что мы все больны или еще что, что проблема… где бы? в двигателе, но, пока придет ответ, я усну, и сообщение примет экипаж и поймет, что здесь кто-то лишний. Их я, может, и спасу, но не себя. А что важнее?

Я возвращаюсь за подкладку и принимаю еще таблетку, потому что не выдерживаю. Мне не вынести сознания, что я здесь без всякой цели, а все цели, что я ставлю сам себе: спасти корабль, спасти команду (тех, кто остался), спасти себя (вторую версию), вернуть экипаж домой… не знаю, правильные ли они. По телевизору и в кино, в книгах про путешественников во времени – эти слова как похоронный звон, гулкое эхо в ящике, из которого мне не выбраться,– у них есть миссия, или они ее узнают и знают, что им делать. Им или надо вернуться в свое время, или что-то переменить (исправить, или испортить, или починить испорченное другими), или научиться жить с тем, что произошло. У меня ни знаков, ни подсказок. Мне остается только поступать так, как кажется правильным, полагаться на внутреннее чутье. Чутье подсказало не заговаривать с остальными, не давать им знать о себе. Чутье подсказало, как мне спасти себя, как выкарабкаться, сделать все, что мне предназначено. Потому что в путешествиях во времени есть еще одно правило: они замкнуты, а если нет, то должны быть. Это как электрическая цепь: чтобы пошел ток, надо подключить оба конца. А если нет, то ничего и не выйдет. Цепь должна быть замкнута.

– Я думаю, что схожу с ума, – обращаюсь я к темноте. Я однажды сказал это Елене – когда у меня случился писательский блок, когда мне не удавалось ничего перенести на бумагу, а слова, которые сам же написал, ничего не значили.

«Просто ты немножко поломался, – сказала она мне. – Ты поломался и должен разобраться, как себя починить». Я открываю глаза, и вот она, на секунду улыбается мне. Она исчезает, пока я смаргиваю слезы и вспоминаю, где я и к чему иду. Скоро умрет Гай, а потом Квинн, а потом Эмми, и тогда останемся я и он, я и я, один на один, и тогда придется предпринять что-то решительное: спасти дело, стать героем. Вписать свое имя в титры.

Следующий день я провожу, перебирая все аспекты своего первого раза – во всех подробностях. Перебираю подробности и как оно складывается со случившимся во второй раз. Я проснулся один вскоре после перехода, и как-то тянул время, и убил Арлена, а потом заснул, но я проснулся первым, и искал где спрятаться, и соорудил палатку, только это было глупо, дурацкая мысль, и тогда я нашел подкладку, и забился в нее, и пытался все как-то сложить, и я принимал обезболивающие таблетки, потому что к ним пристрастился – только когда я успел пристраститься за несколько дней? – всего-то пара дней прошла, пока я взорвал корабль, но, может быть, этого хватило, может, они такие сильнодействующие, такие мощные, и я уже не чувствую реальной физической боли, только остаточную, если не принимаю таблетку; а потом я смотрел, как Ванда покончила с собой, и тогда я начал разбираться в происходящем, потому что все это разворачивается в одну-единственную сторону и закончиться может одним-единственным образом.

В первый раз мы – то есть прошедшие подготовку, совсем немногие (или почти немногие, потому что остальные ничего не значили, их скоро должны были отправить по домам без права рассказывать о том, что было, благодаря подписке о неразглашении, которая могла лишить их всего, если проговорятся) – учуяли, что между Квинном и Эмми вроде бы что-то завязалось, на последнем этапе подготовки. Мы проводили целые дни в полномасштабном симуляторе корабля, выполняли работы, как в настоящем. Целая неделя, плотная и интенсивная, и люди из УПИ все контролировали: свет, шум двигателей, уровень гравитации, при котором нам предстояло существовать, содержание кислорода (которое меняли по своей прихоти, проверяя, как мы будем справляться с недостатком). Мы исполняли приказы, но все это было безопасно. С чем УПИ ничего не могло поделать, так это с нашим пониманием, какая все это фальшивка: потому что за окнами были серые стены ящика, однообразное пространство коридоров и помещений разного размера и потому что на самом деле ничего не могло случиться. Когда УПИ включало тревогу и датчики показывали неполадку в одном из двигателей, Гай неспешно выводил Квинна за борт фальшивого корабля, и они плыли до места и якобы исправляли поломку. Мы пробовали после такого встречать их аплодисментами, но и это выглядело глупо – вроде как идея хороша, а вот исполнение подкачало. Никогда это не ощущалось настоящим.

«Все всё поняли, – сказал Квинн. – Я буду величайшим на свете героем».

«Увы, – сказала Эмми, – только для нас».

И на этом все. Замечание было совершенно невинным, безобидным, но она оставила слова висеть в воздухе дольше, чем требовалось, а Квинн никак их не обшутил. Проглотил похвальбу, хоть мы и понимали, что она ничего не значит, но он на ней завис. Они не обнимались и не держались за руки, ничем не выдавали, но с тех пор пошли разговоры.

«О, они влипли, – сказал Арлен, – даже если сами еще не поняли». Со мной никто даже не заподозрил. А теперь, с Квинном, когда и месяца не прошло с нашей с ней ночи, Эмми вдруг стала темой для сплетен. Мы дотянули до конца той недели, оставаясь самими собой на фальшивом корабле и стараясь не хихикать, когда в него вторгалось что-то из реального мира: падала трубка или на компьютере вдруг загружалась «Виндоуз», потому что программное обеспечение для нас еще не доделали и мы работали на факсимильной, потрепанной версии, подогнанной под наши нужды. Квинн шутил про еду, которой нас кормили:

«Как считаете, если