Искатель - Джеймс Смайт

Гай проживает предпоследний день жизни как человек, не замечающий хода часов. Он отсылает центру данные по кораблю, ест вместе со всеми и помалкивает, когда наш разговор ему неинтересен. Мы когда-то были близки, я думаю.

Меня интересует не он. А я, тот, что там. Такой молчаливый, почти угрюмый. Я помню себя полным жизни. А сейчас наблюдаю за происходящим как посторонний. О чем я думаю? О Елене? Об Эмми? Я не помню, какие мысли бродили в голове, пока я настраивался на статью. Я сел за компьютер, сделал еще одну запись и вспомнил, как говорил Елене, что все они – для нее. Эта – не для нее. Я выспрашиваю у Гая факты и числа по полету, чтобы сдобрить ими новую статью, и он выдает целую вереницу – все это звучит так неинтересно, но, возможно, в этом все, что позволяет нам двигаться и жить.

«Кстати, – говорит он, – мне завтра понадобится твоя помощь для осмотра корабля. Очередная плановая проверка, хорошо?»

«Отлично», – говорит тот я, но я-то помню, что в том выходе не участвовал. Помню, что почему-то проспал, упустил шанс.

«Выходить надо рано, так что ставим будильники, выходим и делаем дело, хорошо?»

«Хорошо», – слышу я свой ответ. Я не вставал. Не выходил наружу. Гай был человеком порядка: сказал – значит, сделает, а значит, он вызвал меня – меня здесь и сейчас, за подкладкой. Мы дошли до моей страницы сценария, и пометки режиссера сделаны жирным курсивом.

Через час, как все снова укладываются, я выползаю из норы. Аптечку Эмми заперла. У меня зуд, ноющая боль от ноги отдает в живот. Все ноет, да оно и понятно. Меня тянет взломать шкафчик, наглотаться лекарств. Я этого не делаю. Мне нельзя себя выдать. Я читаю инструкцию по выходу в космос, напоминаю себе, как это делается, но читать инструкцию кажется обыденностью. Закончив, я беру переносное устройство, через которое Гай связывался с домом, включаю его и пытаюсь восстановить последнее соединение. Оно с базовым лагерем, изображение размытое, лица теряются в помехах.

«Герхардт? – спрашивают они. – По какому случаю связь? Отказ?» – Я отключаюсь – поспешно, так же поспешно, как подключился, пока они не увидели, кто звонил, – и закрываю аппарат и проверяю, что приложение не действует. Чувствую, что это неправильно. Нутро опять говорит мне: не разговаривай с ними. Вместо этого я тихо плыву к кровати другого меня, вожусь с его будильником, отключаю звонок, чтобы нам не помешали; затем я настраиваю койку Гая, чтобы разбудила его чуть пораньше, чтобы дать нам как можно больше времени. Я вижу его сквозь стекло – он крепко спит. Как будто все это его не касается.

В сюжетах с путешествием во времени бывает, конечно, еще один мотив: разобраться, что происходит. Я иду бриться и принять душ, как могу копирую наружность своего оригинала; рот по возможности стану держать на замке и надую щеки, чтоб не выглядеть таким отощавшим, и свет приглушу, чтобы замаскировать тенями свою худобу, – а потом я жду в темной каюте, пока прозвенит будильник Гая и зашипит его койка, и тогда я его приветствую и говорю, что не мог уснуть.

– Свет, – говорит он, но я поспешно отменяю команду – прежде чем он, обернувшись, увидит меня спящим в своей койке.

– Дай им отоспаться, – шепчу я, – последние дни выдались трудными.

– Верно, – кивает он. – Конечно, что там. Давай одеваться и выкатываться.

В раздевалке я от него отворачиваюсь и молюсь, чтобы он не заметил шрамов и моей худобы, но он на меня и не смотрит. Упирается взглядом в пол, в свой скафандр, а потом снова и снова проверяет страховочный трос: достаточно ли прочен, не случится ли чего.

Это как езда на велосипеде: говорят, раз научился, уже не разучишься. С дыханием так же. И с плаванием – плывется мягко, свободно и грациозно даже при моем состоянии: так устал, разрываюсь на части, еле жив. Здесь, снаружи, в темноте, плывется как в ночном море – не знаешь, что под тобой, потому что все так темно, наполнено абсолютным ничем. Я скольжу вокруг корабля следом за Гаем. Он говорит, что надо заново проверить систему управления, потом связи, а потом жизнеобеспечения.

– Ты просто так же придерживай, хорошо?

– Отлично, – говорю я.

– Все эти штуки чертовски хрупкие.

– Конечно, туго тебе без Ванды, – говорю я. Он не отвечает. Мы подтягиваемся к первой панели, и он ее снимает – с головой ушел в тонкую работу. – Почему ты всегда берешь в помощь меня? – спрашиваю я. – Разве с Квинном не проще было бы?

– Зато не так весело, – отвечает он и, обернувшись, улыбается мне. – К тому же тебе полезно прогуляться, так? Полезно вытащить тебя из корабля. – Он снова отворачивается к панели, мне видно отражение его лица, прикушенный кончик языка, прищуренные за работой глаза. – Тяжело, должно быть, смотреть на Эмми с Квинном?

– Это почему? – спрашиваю я, хотя понимаю, о чем он. Хочу, чтобы он сам сказал.

– Ни хрена – а то ты не знаешь почему! Знаешь, не прикидывайся.

– Не знаю.

– Что, ничего не было? О, ну ладно, хорошо. Сделаем вид, что вы с ней ни хрена не знакомы, так? Что ты ее не имел. – Он смеется.

– Ты забываешь о Елене, – говорю я. – И нечего болтать о чем не знаешь.

Мы ни одной душе не рассказывали, Эмми и я. Ни одной душе. Гай, если Эмми не рассказала, только и может знать, что мы флиртовали, ходили вокруг да около. Или, может, он тогда не спал в самолете. Может, он подслушивал.

– Я-то не забыл, – говорит он. – А вот как насчет тебя, а? – Он закрепляет первую панель. – Зараза, есть проблема. Придется пробыть здесь чуть подольше. Ничего?

Это не вопрос. Мы переходим к панели двигателей, Гай ее отвинчивает, отдает мне инструмент.

– Я вчера слышал твое сообщение центру, – говорю я. Он замирает, с двух сторон ухватившись за панель.

– Так, – говорит он.

– Почему ты нам всем не рассказал?

Он молчит. Все в нем меняется на глазах. Я, пока слова слетали с языка, боялся, что он рассердится, разозлится, полезет в драку, а он вроде бы разочарован. Он сдулся.

– Что за секреты, что нам нельзя сказать? – Нет, это не разочарование. Облегчение. – Зачем такая секретность?

– Мы не вернемся, – говорит он. – Они хотят, чтобы мы здесь остались. – Он не дает мне переварить сказанное, спросить. Он и так знает, что я спрошу, что хочу