Искатель - Джеймс Смайт

только в том направлении. Ручное управление не включится, пока мы не пойдем на приземление и не будет задействовано посадочное устройство. А так все на автоматике. Было задумано, чтоб все работало, а если нет, мы могли бы взломать систему и ввести координаты, и… – Он бледен, выглядит больным. Он просит меня выйти с ним на корпус. – Придется проверить установку связи», – говорит он. Я подумываю, не сказать ли ему, избавив от лишнего труда, но, поигрывая с этой мыслью, я уже знаю: такого не будет. Чему быть, того не миновать. Моему нутру больно от одной мысли о нарушении предназначенного.

Я слежу, как они надевают скафандры, а потом смотрю на Эмми, одинокую, жестоко потрясенную. Она ушла в себя. Сидит и обгрызает пальцы у ногтей, потому что на ногтях идеальный маникюр, не один месяц ухаживала, а мясо быстро заживет. Она не кусает до крови, только обкусывает сухую кожицу у самого ногтя. Она долго смотрит на Гая, прежде чем усесться наконец в кресло в кабине, где мне ее не видно. Я дрожу и потею, спина мокрая, футболка липнет к коже. Это начинается ломка. Квинн со мной за бортом, только они не знают, что искать. Никто из них не видел, что поломал Гай. Я видел. Если суждено починить, сумею только я – теперь.

У меня все болит. До сих пор я не ныл. Нытье не прописано у меня в генах. Елена злилась, говорила, что я с чем угодно готов носиться, а болезни… Я делал вид, что неподвластен болезням.

«Ты и думать не хочешь о том, чтобы признать поражение, – говорила она. – Не признаешь, что ничего такого нет в том, чтобы уступить. – Она меня дразнила, потому что я не желал выключаться и делал себе еще хуже. Заболею гриппом и целую неделю не отпрашиваюсь по болезни, чтобы закутаться в одеяло, есть супы и смотреть телевизор – притормозить. Работа для меня много значила. Насморк не мешал мне писать. То, что желаешь, хранишь. – Отлежался бы хоть день, сразу бы полегчало, – говорила она и совала мне под нос витамины, которые глотала по утрам. – Малость витамина С избавила бы тебя от простуд, и тебе бы не приходилось то и дело притворяться здоровым».

«Я нормально себя чувствую», – говорил я, хотя и не чувствовал. А вот сейчас я бы признал поражение. Этот озноб, он пробирает насквозь, до того, что слышен стук зубов и скрежет в ушах. Я локтями и коленями чувствую металл решетки, на которой лежу, на мне все промокло, как после первого пробуждения в капсуле – я взмок, с меня течет, хватаю ртом сухой воздух, голова болит от пробирающей меня дрожи. Это слишком. Я закрываю глаза и пытаюсь уснуть, но даже сейчас мне это едва удается – слишком громко дребезжат в ушах кости, – и я молюсь, чтобы скорей включили двигатели, чтобы заглушить их, или дать мне уснуть, или притвориться, что сплю. Должны включить. И как бы у них не кончился воздух. Этот корабль – красавчик: если он не движется, команда погибает. Если движется – команда погибает. Идеальная замкнутая система, совсем как время.

Квинн, вернувшись, шагает обратно, бросает инструмент – ручной вариант того, что вышвырнул в темноту Гай (тот теперь, пожалуй, стал спутником на какой-нибудь далекой орбите) – и орет, ни к кому не обращаясь. Я помню, как мы там с ним с трудом открывали ниши в поисках повреждений и понятия не имели, что делать. Вернее, он знал, как это должно выглядеть, но выглядело-то иначе, потому что Гай постарался. В корабле я наблюдаю, как Квинн снова открывает приложение связи.

«Можно попробовать аварийные частоты, – говорит он. – Их должны отслеживать, так что поймают сигнал».

«Остаемся здесь?» – спрашивает его Эмми со своего наблюдательного пункта в кабине.

«С места не двинемся». – Мне не виден экран, показывающий, сколько осталось кислорода, но я помню, что, когда погиб Квинн, мы двигались, значит, уже скоро, потому что у него пошел предпоследний день. Как и смерть Гая, гибель Квинна – трагическая неизбежность, потому что она – константа, я не могу ее изменить.

Остаток дня Квинн пробует аварийные частоты, но и на них ответа нет. Даже помех системы не слышно: если связь не установлена, все совершенно, абсолютно черно. Здесь нет настройки частот, нет ручного переключателя, нет выбора. Есть клавиша центра и есть аварийная – на каждый случай своя кнопка. Я не могу сказать Квинну, что все напрасно, которую бы он ни выбрал, но, глядя, как он тычет то в одну, то в другую кнопку и раз за разом повторяет одно сообщение: «Ответьте, центр, кто-нибудь, говорит „Исигуро“», – я думаю, он сам знает. Скажи я, это ничего бы не изменило: он все так же будет колотить по экрану, добиваясь, чтобы тот вдруг понял, чего от него хотят. В конце концов мы с Эмми уходим в другие помещения – она в раздевалку, я в коридоры, по которым расхаживаю туда-сюда, лишь бы не слышать его стука. Я с подкладки смотрю, как он сидит перед экраном – вплотную, сосредоточенно, внимательно, увлеченно работает.

Они спят при включенной гравитации, не теряя веса. Я гадаю, сколько потребуется, чтоб инерция иссякла, если мы здесь движемся без конца, что бы ни делали. На скорости, которую набрали, пока работали двигатели, это неудивительно, даже при слабой обратной тяге при выходе на полную остановку. Я гадаю, сколько нам потребуется, чтобы набрать предельную скорость, а когда ее наберешь, если ничто тебя не останавливает, остановишься ли вообще когда-нибудь? Оказывает ли космос сопротивление?

Я крадусь, потому что у меня вдруг появился звук шагов. Я оставляю ботинки за подкладкой и пробираюсь на цыпочках, чтобы никого не разбудить. От каждого звука мне чудится, будто кто-то на меня смотрит, что призраки умерших еще здесь. Гай, Ванда, Арлен подсматривают, как я крадусь. Я чувствую, как шатается еще один зуб, и скребу себе щетину, и все ребра до единого ноют. Вот отброшенный Квинном инструмент; я его поднимаю, пристегиваю на пояс. В раздевалке натягиваю скафандр и двигаюсь к шлюзу. Наружную дверь закрываю совершенно беззвучно – насколько могу беззвучно – и выпускаю себя из шлюза, нажав кнопку. Страховочный конец я прикрепил сам – я держу себя в руках. Я выплываю на корпус и зацепляюсь за обшивку. Нутро горит, предупреждая, что нельзя мне этого делать. Но я делаю. Я еще ничего не изменил. Я продвигаюсь к обеим панелям, что открывал Гай, снова их