Искатель - Джеймс Смайт

открываю и смотрю, что он натворил. И ничего не вижу. За панелями провода, некоторые подключены, некоторые перерезаны, некоторые провисают. Я не понимаю, что он тут делал. Я отвожу провода в сторону, ищу картинку на нижней стенке – как под капотом автомобиля, где значками обозначены вода и масло, – но там ничего. Провода провисают, я укладываю их на место, и теперь они выглядят иначе. Один из них провисает сильней – толстый и тугой, как клубничный сироп. Он не закреплен, висит отдельно, а выглядит так, будто должен быть частью чего-то, будто у него есть назначение. Я подумываю его подключить, но нутро не велит. Не знаю, что будет, если его подключить. Не думаю, что хотел бы знать. Я даже не знаю, к какому контакту он подключается, как же мне поставить его на место? – говорю я себе. Любой вариант может быть бесполезен. Я закрываю панель и перебираюсь к следующей. И опять же не знаю, чего ищу. Я надеялся увидеть искры, царапины, грубые обрывы. Ничего такого. Что бы ни сделал Гай, так и должно было быть, или это можно было легко скрыть. Ничего я не могу починить. Я возвращаюсь к шлюзу, и зуд в животе слабеет, возвращая меня в колею.

В раздевалке, укладывая скафандр на прежнее место, я гадаю, не пропустил ли свой день рождения, что происходит с датами в таких вот случаях, в путешествиях во времени.

Квинн встает первым. Он лупит по моей койке, зовет вставать. Нет ответа. Он кричит, чтобы я вставал.

«А что Эмми?» – спрашивает тот я.

«Пусть спит», – говорит он.

Мы сидим с ним в гостиной, и он спрашивает, имею ли я представление, что сделал Гай.

«Хоть какое-то?»

«Ни малейшего, – отвечает тот я. – Извини». Он говорит, что собирается наружу, и я напоминаю, что одному выходить не положено, но он не слушает.

«Придется так, – говорит он. – От тебя мне нужно, чтобы ты говорил мне, меняется ли что-то на компьютере. Просто нажимай возврат, когда я скажу. Договорились?» – Он подключает микрофон шлема к компьютерным наушникам, которые надевает тот я, и выходит в шлюз. Здесь, внутри, нам ничего не слышно. Тот я то и дело по его команде нажимает клавишу компьютера, но ничего не происходит. Квинн иногда орет в микрофон, бранится, лупит по обшивке. Иногда мне почти кажется, что мы его слышим. Он возвращается хмурый и уходит к двигателям. Он закрывает за собой дверь; тот я сидит за компьютером, печатает и от нечего делать разглядывает космос и все вокруг. Он ничего не понимает. Через полчаса просыпается Эмми.

«Где Квинн?» – спрашивает она того меня, и тот ей объясняет. Она садится с ним рядом и спрашивает, чем он занят.

«Он искал способ нам развернуться. Может, думает, что сумеет что-то сделать с двигателями».

«О-о», – говорит она. Я наблюдаю, как мы не разговариваем, и гадаю, что между нами произошло, потому что не помню, как мы до такого дошли. Не помню, чтобы между нами все было так плохо.

«Ты в порядке?» – спрашивает она того меня, и я/он с улыбкой поворачивается к ней.

«Отлично», – говорит он. Он пожимает плечами, и она отворачивается.

«Поищу-ка я Квинна», – говорит она, и тут он появляется, машет нам из коридора. Мне отсюда видно, что он глядит с подозрением.

Елена все упрашивала меня выйти из программы – даже когда имена предпоследнего отбора просочились в прессу – не от меня и не от нас, и мы предполагали, что это такая стратегия, преднамеренная утечка, – и пресса уверенно была за меня против Терри и других журналистов. За Эмми, Арленом, Гаем и Квинном места были уже закреплены, и за Вандой тоже, так что за последнюю вакансию состязались мы с Терри. Остальных опрашивали: кого бы они предпочли видеть в полете.

«В первую очередь товарищеские отношения», – говорили они и просили команду отвечать честно. Все они сказали мне, что выбрали меня, даже Эмми, хотя мы с той ночи почти не разговаривали. Она отвела меня в сторонку и сказала, что надеется, мы это преодолеем.

«Слушай, – сказала она, – мы отлично ладили, ну, а это просто глупость. Все позади, так? Такое часто случается, и люди с этим справляются, а я куда охотнее просижу месяц в консервной банке с тобой, чем с ней. Ну, что скажешь?» Она протянула мне руку для рукопожатия, но я ее просто обнял. «Я по тебе соскучился», – сказал я, не покривив душой. Она прижалась и пристроила голову мне на грудь. Для меня это все еще было слишком интимно, но я промолчал.

В тот же вечер я сказал Елене, что остался одним из двух. «Только я и та женщина, а она не тянет. – Елена будто не слышала, гоняла еду по тарелке, жевала, пока я ждал ответа. – Остальная команда за меня, и начальству так сказали. Можно надеяться, что лечу, – сказал я. – Представляешь?» Я не говорил, но надеялся, что она вдруг опомнится, скажет, что гордится мной и хочет, чтобы я полетел. Сказала бы, что понимает, но это больно, она будет скучать, что, когда я вернусь, мы начнем с того, на чем расстались, потому что для нее это много значит.

«Не улетай», – вот все, что она успела сказать перед обмороком. Я забрал ее от стола, уложил на спину, убедился, что она в порядке – дышит, а она дышала, – и после того перенес в спальню. Очнувшись, она сказала мне, что хуже меня на свете нет человека, что, если бы я ее любил, ни за что бы не улетел. Спор перерос в ссору. Она в меня чем-то швырнула – книгой? – и попала в голову над ухом. Я в нее ничем не швырялся. Она отшатнулась, спряталась за кровать, будто я готов был ее ударить, а я только и хотел, чтобы она успокоилась.

«Не надо так делать», – сказал я.

«Это ты виноват, – сказала она. – Ничего хуже ты сделать не мог. Бросить меня, когда я была такой счастливой. Зачем ты с нами так поступил?»

Потом, желая причинить ей боль и не имея другого оружия, ничего подходящего, я рассказал ей про Эмми и нашу ночь в гостинице.

«Охренеть как тупо», – говорит Квинн. Мы обедаем, отчего я за подкладкой чувствую голод, потому что так сосредоточился на том, что вижу, так хочу досмотреть до конца, ни секунды не упустить (вдруг это важно, вдруг это надо передать следующей версии меня, чтобы он смог с этим покончить), а я