Искатель - Джеймс Смайт

отвечает, он поворачивается к экрану компьютера, к камере. – Мы это запишем, чтобы было что показать дома. – Тупая вера, что нас спасут, что техника не подведет. Всякий мог бы ему сказать, как это глупо. Он уговаривает: – Надо о нем что-то сказать, как мы про остальных говорили. Если тебе трудно, я начну».

«Иди к черту», – говорит ему Эмми. Он смотрит обиженно.

«Ладно, – говорит он, – я напишу». Он оставляет ее за столом, пристегнутой – он сам ее пристегнул, чтобы сидела на месте, пока не успокоится, – и садится к компьютеру, начинает печатать, открывает новый файл, и я вспоминаю: он записывает последние события, с грустью описывает случайную гибель Квинна. Он опускает все подозрения о причастности Эмми, потому что ему невыносимо вообразить, что она может быть причастна. Он о ней слишком высокого мнения.

Это был мой последний день с кем-то из команды, потому что назавтра он насовсем усыпит Эмми, запечатает ее в койку, введет в подобие комы до возвращения домой, потому что доверять ей нельзя, она слишком далеко зашла. Ручаюсь, что, если прочитать мою последнюю запись, в ней найдется что-то похожее на надежду. Завтра она уйдет окончательно.

Он спрашивает Эмми, не хочет ли она поесть, но она не хочет, а когда он сам подносит ко рту свой батончик, выбивает его, оцарапав ему лицо. Не до крови, но пытается. Она отстегивается, отталкивается от стены к компьютеру, а оттуда по коридору. Тот я следует за ней, запихивая батончик в карман, и я, как его отражение, дрейфую вдоль коридора.

«Эмми, – говорит он, – зачем ты так? – Она заходит в одно из машинных помещений и закрывает за собой дверь. Он не пытается ее взломать. – Что случилось?» – снова спрашивает он, словно ответ может вдруг измениться. Она не отвечает ни слова, и он сдается, плавает у двери, а потом возвращается в каюту и всматривается в лица мертвых товарищей по команде.

Мне всегда хотелось знать, подслушивает ли УПИ наши разговоры. На тренировках нам отводили безликие, невыразительные комнаты, где позволяли собраться, выпить кофе и поговорить о себе. В то утро, когда я узнал, что прошел – обогнал Терри, нудную и слишком упертую Терри, – в то утро я рассказал будущим товарищам по команде, что мы с Еленой поссорились и она от меня ушла. Собрала в сумку лучшие платья – те, что надевала на важные встречи, когда хотела кого-то впечатлить, – и ушла. Разбила мой мобильник, швырнув его в ванну (пустую, но из твердого фаянса, и экран телефона засыпал сток осколками), изорвала мои рубашки, отбирая свои, – срывала их с вешалок, кое-где вспарывая по шву. Взяла машину и не сказала, куда уезжает. По телефону – по домашнему, почти никогда не звонившему, – сказала мне, что уходит и не вернется.

«Каждый твой шаг этого года сказал о тебе все, что мне следовало знать, – с запинкой говорила она. – Что ты за человек. – Казалось, она записала речь заранее и теперь читает с листа. Я будто слышал, как мать стоит у нее за плечом, подначивает. Мы с ней никогда не сходились во взглядах. – Ты доказал, что не желаешь выполнять эту работу, и серьезнейшим образом обманул мое доверие. – Я так и видел ее мать, наспех записывавшую слова на листке. – Когда покинешь дом, не жди, пожалуйста, возвращения. Не звони мне». Я видел, как ее мать по телефону рассказывает адвокатам, какой я ужасный человек.

В «зале ожидания» – так мы называли те комнаты – я рассказал обо всем остальным.

«Вернется», – сказал Арлен.

«Нет, – сказал Гай. – Если любовница сходит с ума, она уже не вернется. Я такое видел». Я не говорил им об Эмми, что причина в ней. Просто сказал, что Елена не смирилась с полетом. Все из-за полета.

«Может, ты не попадешь в окончательный состав и тогда сумеешь ее вернуть», – сказала Терри. Через два часа нас обоих вызвали в кабинет и объявили: меня берут, а Терри благодарят за потраченное время, напоминают, что она давала подписку о неразглашении, и говорят, что последнюю выплату она получит в конце месяца.

«Поздравляем, мистер Истон», – сказали мне и отправили обратно в зал ожидания, куда явились потом с бутылками шампанского. Мы кричали ура, аплодировали и ликовали. К вечеру объявили на пресс-конференции по всему миру. Нас одного за другим представляли, рассказывали, чем мы будем заниматься, а потом мы отвечали на вопросы. Кто-то из какой-то газетенки спросил, как относятся к нашему полету семьи. Всем нам, в общем, нечего было ответить. После пресс-конференции я пробовал дозвониться Елене, сперва на мобильный, потом на домашний ее матери. Ни там, ни там не ответили. Не знаю, смотрела ли она.

Я дожидаюсь ночи, когда тот я засыпает в койке рядом с остальными телами. Эмми все еще в машинном – я через дверь послушал, как она тихо похрапывает – спит или, может быть, в обмороке. Я снова прокрадываюсь к компьютеру, прихватив по пути поесть, обжираюсь, пихая еду в рот – три или четыре батончика – хватает, чтобы меня затошнило уже за едой. Я смотрю, что написал первый я – липко и сладенько. Я все стираю и пишу другое, новое – отчасти некролог, отчасти дань памяти, отчасти заявление. Хорошо получилось. Лучшее, что я мог бы написать. Правдиво. Дописав, я нажимаю кнопку «отправить» и сижу, глядя, как с трудом устанавливается соединение. Вроде бы уходит, пишет, что отправлено, но наверняка сказать не могу. Неизвестно, куда попадет это сообщение. Может, оно станет нашим последним словом или может никуда не дойти, плавать в эфире. Или останется на жестком диске и никто его не прочтет.

Я пытаюсь уснуть, но не могу. Час, может, два за ночь. Я то и дело выхожу из-за подкладки и смотрю на свое отражение, пытаясь высмотреть настоящие различия. Чувствую, что расшатался еще один зуб, и вынимаю его, устраивая симметричные щербины: вампир наоборот, без обоих резцов. Я чищу те, что остались – я забыл, что значит быть чистым, – и принимаю душ. Напор воды такой, что больно едва прикрывающей ребра коже. Но пот она смывает, и я спохватываюсь, что забыл о ломке, весь этот день не вспоминал о таблетках; наблюдение за смертью Квинна забрало все внимание.

Я не смог предупредить себя, какое меня ждет пробуждение, так что вынужден смотреть, как Эмми просыпается первой – не связанная, не стреноженная, не усыпленная, потому что тот я ей доверяет, дурак, верит, что она опомнится и поймет, что он вовсе не