Искатель - Джеймс Смайт

Часть третья

Мы не бросим исследований,

И предел наших поисков —

Достигнуть исходного пункта

И узреть то же место впервые.

Т. С. Элиот. Литтл Гиддинг[4]

1

Мы работаем посменно. Когда он бодрствует, я сплю, или наблюдаю, как он спит, или пытаюсь уснуть. Обилие таблеток помогает делу, и я говорю себе, что не стоит винить себя за их употребление, потому что я помогаю поддерживать постоянную временную линию. Мое пристрастие – составная часть цикла, потому что – я разобрался – начинал я, когда нога была еще сломана, когда мне еще приходилось справляться с болью, и я принимал таблетки сколько мог. Не знаю, изменялась ли временная линия, когда я ее менял – если я что-то делал иначе, например показывался товарищам по команде, – и, может, это все каким-то образом поломало. Не думаю, что это что-то значит. Важно одно: что я это уже проходил и вот снова вернулся, проживая все снова и снова. Каждый раз, заново начиная цикл, я продолжал принимать таблетки, и каждый раз, просыпаясь в начале, я притаскивал с собой свежеприобретенную зависимость. По ночам, пока первая версия меня – оригинал, лучший, не испорченный той чертовщиной, что со мной творилась, – пока он спит, я сажусь к компьютеру и пытаюсь вычислить, сколько раз это уже было. Хочу знать, сколько раз это проделывал. Думаю, годы. Думаю, я значительно старше. Будь я деревом, мог бы подсчитать годовые кольца. Я здесь могу только опираться на скорость распада моего тела и на седину, которая у меня появилась. Сколько времени заживает сломанная нога? А те царапины, что теснятся у меня на спине, эхо последнего вздоха Эмми, – сколько им надо, чтоб стянуться в розовые морщинки на коже? Сколько времени вырабатывается зависимость: настоящая, подлинная зависимость, густая и липкая, от которой тебя трясет, знобит, бросает в пот без необходимого тебе вещества? Сколько времени нужно зубам, чтобы расшататься без чистки и вывалиться из-за потери костной массы, отчасти от невесомости, отчасти от того, что нечего ими кусать, и от недостатка витаминов, от беспорядочного питания, непрерывного бодрствования, скрежета означенных зубов? Сколько нужно, чтобы потерять зубы, и сколько нужно, чтобы линия волос на залысинах отступила на добрый сантиметр, протянувшись к макушке и зарождающейся монашеской тонзуре? Чтобы кожа пожелтела от потери веса и ребра начали выпирать? Я, верно, сто раз это проделывал: возвращался к началу и проверял, далеко ли сумею зайти; впрочем, думаю, я иногда сходил с ума, и это число – огромная недооценка, а может, и переоценка. Не знаю: нет ни видео, ни записей в журналах, остались только четырнадцать шрамов, а они говорят только, что я доходил до схватки с Эмми и укладывал ее спать не менее тринадцати раз.

Другой Кормак все еще сидит за компьютером, ежедневно ведет свой дневник, потому что больше ему нечем заняться. Я помню ту скуку, но она как-то заместилась, вроде как обернулась чувством спокойствия. Сейчас напряжение меньше, чем когда мне приходилось все время прятаться. Теперь я знаю, к чему идет Кормак и что он сделает, потому что я там был, я все это прошел в первый раз. Смутно, но я видел начало раз за разом и каким-то образом… это вроде мышечной памяти. Повторяешь что-то, пока это не становится въевшейся привычкой. Ты о ней и не думаешь. Я знаю, что, когда он спит, он так и будет спать, и я могу занять его место. Я знаю, что он не соблюдает расписание дня и ночи ни в каком подобии порядка или структуры, а это значит, что и мне не приходится соблюдать, если даже по первому разу я как-то держался. Он делает записи в своем блоге и нажимает «отправить», потому что он пока еще думает, что вернется домой. Когда подойдет к 51 %, думает он, корабль, как ему и положено, развернется, и он вернется на Землю неустрашимым героем-первопроходцем, он и Эмми, и его будут чествовать, потому что он выжил. Он видел космос, каким его предназначено было видеть: опасным, необузданным, как горы и моря в те времена, когда их еще не нанесли на карту.

«Интересно, назовут ли меня первооткрывателем», – произносит он вслух. Я ровно о том же думаю.

Пару дней я провожу в безделье, потому что тем же занят и другой Кормак. Он словно знать не хочет, как влип, упрямо верит, что вернется домой. Для него все это имеет смысл. По крайней мере, укладывается в голове. Временами он смотрит на Эмми, подумывая, не открыть ли ее койку, посмотреть, не стало ли ей лучше, не захочет ли она сесть и поговорить, но отказывается от этой мысли. Вместо того он сидит в кабине и смотрит наружу, в темноту, или идет к Пузырю и смотрит через него, или скользит по жилому отсеку, трогая что попало. Он скучает и каждый раз, как сменяются цифры, проверяет проценты. С этого времени стал следить за часами. 52 %. Завтра он будет раздавлен, он поймет, что может и не добраться домой.

Кормак следит за сменой цифр и внутренне готовится к будущему. Мне его не видно, потому что он в кабине, но его чувства я помню: разочарование. Немного погодя он бьет по кнопке, останавливая двигатели, и мы обретаем вес. Я на полу и не дотягиваюсь до решетки, сквозь которую подглядываю, поэтому перемещаюсь, меняю позицию. Он дышит, медлит, говорит сам с собой.

«Ладно. Может, надо перезагрузить, – произносит он и жмет на большую кнопку. – Пуск!» – говорит он. Корабль запускается, а он из кабины выискивает неподвижные точки в пространстве – далекие звезды, смутный намек, что остальная Солнечная система все еще существует, – но они не сдвигаются. Мы по-прежнему движемся вперед, не поворачиваем. Наша ось неподвижна. Он оглядывается, вздыхает. «Ну же! – вопит он. – Вышли на 51 % – и домой! – Он хочет от корабля чего-то, чего он ни в коей мере делать не собирается. Это – да и любые его усилия – бессмысленны. – Ну давай, фигачь!» – снова орет он. Мне за решеткой вспоминается зоопарк – как видишь зверя в клетке, в ящике с ограниченным обзором и отчаянно рвущегося на свободу, но тщетно. На то она и клетка. Если бы можно было сбежать, она бы клеткой не была.

50 %. Кормак решается снова нажать кнопку. Нажимает вполне беззаботно