Искатель - Джеймс Смайт

– наваливается на кнопку всем весом. Корабль взвизгивает, когда включается обратная тяга, и нас тянет вниз, и двигатели замолкают. Он топочет по каюте, колотит по экрану компьютера и вопит, требуя ответа от центра. Он не знает или не желает знать, что ничего не выйдет, – не помню. Я смотрю, как он открывает фото Елены, и привстаю на цыпочки, чтобы выглядывать сквозь решетку под нужным углом, чтобы тоже посмотреть.

Мы снимали ее в Кромере, на набережной. Было ветрено, и ей это нравилось: ветер дул в спину, трепал волосы, раздувал юбку, и она смеялась.

Спустя несколько минут Кормак гасит экран и начинает расхаживать по каюте. Он съедает пищевой батончик, хотя поел всего несколько часов назад. Он глубоко дышит, он разглядывает мертвые лица товарищей по команде и слушает поскрипывание корабля, дающего ему воздух, замедляющегося, а я ворочаюсь за подкладкой, стараясь устроиться поудобнее. У нас впереди еще несколько дней такой жизни, потому что он – я – думал, что чудом, случайно или еще как я могу быть спасен.

Очевидно, не могу. Как мне хочется посоветовать ему с этим смириться.

Он глазеет на компьютер, потому что ничего в нем не понимает. Я теперь разбираюсь чуточку лучше, я думаю – столько времени наблюдал за Квинном и Эмми со стороны, замечал, какие они нажимают клавиши, это совсем не то, что с Кормаком, который жмет кнопки, чтобы посмотреть, как они действуют. Он орет на экран, показавший 49 %, – вопит, что надо возвращаться, не то он не дотянет.

«Так нечестно», – твердит он. Скулит как щенок. Я забрасываю в рот еще одну таблетку и жду, потому что он скоро устанет – по моей оценке, его псевдосутки растянулись на тридцать шесть часов и довольно скоро настанет ночь. Мне нужны еще таблетки (из-за зависимости и яркой новой боли в копчике), и еще еда, и воду пополнить. Я вспоминаю, как на первом круге поломал себе ногу – Кормак скоро сломает свою, слишком скоро, – и помню, как рылся в аптечке, удивлялся ее пустоте. Обезболивающие оставались, но мало, так что мне, понятно, нельзя забирать все. Только часть. Это ничего, мне больше и не надо.

Он, утомившись, начинает тыкать по кнопкам без прежней страсти. Я тоже устал – дайте мне силу тяжести, я не так уж долго продержусь. Все во мне дрожит при мысли о еде, таблетках, и чистой воде, и о сне, так что я ложусь, слушая, как он стучит клавишами и бормочет себе под нос. Наконец слышится шипение койки – выходит воздух, подается кислород; и снова шипение, когда он залезает и закрывается внутри. Я смотрю, но его не вижу, так что бегу к люку и, открыв его, смотрю, как один за другим выключаются светильники. Ночь, мне можно выходить.

Я беру пищевые батончики – популярные бренды у нас кончились, мы их съели первыми, было в них что-то утешительное – остались карри и батончики-пироги, жуткая дрянь, взятая по настоянию Гая, все с бирками супермаркетов или никудышных телеповаров. Я уношу горсть из кладовой за подкладку, высыпаю их на пол и беру воды – лишние фляжки, принадлежавшие, думаю, Квинну и Арлену, – наполнив их чистой водой заодно со своей. Не знаю, когда еще смогу вылезти.

Кормак снова запускает двигатели, потому что знает: есть смысл или нет, а без них ему нет жизни. Он еще не провел расчетов, которые это изменят, скажут ему, что можно дольше оставаться на месте: пока что он следует правилам Гая, по ним самое большее два дня до подзарядки батарей, и еще он пока не нашел на компьютере команду, выводящую оставшийся заряд. Он гадает, вдруг корабль на самом деле летит не туда, может, совсем испортился. Мы снова ничего не весим и летаем, и он перебирает схемы систем, вызывает в Пузырь экраны, сводит и сопоставляет курсы. Он чуть не целый день разбирается, как использовать эти системы, потому что его этому не учили, но, разобравшись, справляется довольно ловко. Он разворачивает карты, проверяя, совпадают ли при наложении – это не совсем научно, потому что он знает, что звезды затемняются и пиксели компьютера не так уж точны, – но если найдет Орион, то и остальное сумеет отыскать. Занимаясь всем этим, он вздыхает, потому что уже сейчас все выглядит тщетным. Все друзья умерли. Дома его никто не ждет. Он – идеальный кандидат с точки зрения центра: одинок и уже равнодушен к жизни и смерти, если честно.

Он себе в этом не признаётся – пока еще. Ему еще не так близко до решения. Этой ночью, пока он спит (заставляет себя, понимая, что надо, не то он совсем свихнется, и что от него зависит, попадет ли он и Эмми домой – не забывайте о ней, она еще жива), – этой ночью я принимаю решение просмотреть старт. Мы его просматривали, когда только вышли в космос, разобравшись с телом Арлена, но я толком не видел. Я себе сказал, что посмотрю в другой раз. И почему-то так и не посмотрел. Я собирался заняться записью, когда вернусь, может, немножко подправить, вставить несколько интервью, наложить звук… теперь уж этого не будет. Я отыскиваю файл на жестком диске, загружаю его и увеличиваю на весь разворот экрана. Я решаю, что хочу смотреть со звуком, а значит, надо позаботиться, чтобы моя первая версия спала.

Я как можно тише открываю его койку и беру тот же набор, которым он на моих глазах усыплял Эмми, и, вставив свежую иглу, колю его в плечо. Он просыпается, когда я нажимаю кнопку, но глаза распахиваются всего на секунду, так что он этого даже не вспомнит, а дозы хватит, чтобы он не просыпался много часов. Развернув файл на весь экран, я увеличиваю громкость и смотрю запись. Комментариев нет, снимали камеры, жестко закрепленные на корпусе корабля. Идет отсчет – толпе внизу он передавался через большущие динамки, как на праздновании Нового года, – и начинается от двадцати в ожидании падения капли. На счет «один» восторженный гул толпы внизу разрастается, а потом сменяется ревом двигателей. Противоестественный рев, ничего противоестественнее быть не может: оглушительный скрежет и грохот техники, изобретенной для совершения невозможного. Они выплевывают огонь, потом дым. Секунду кажется, что он клубится под ракетой, а ракета никуда не летит, а потом летит. Отталкивается от земли, и всё – стартовая площадка, толпы и толпы народу, тысячи людей, будто праздник какой-то, – всё исчезает так быстро, как только возможно, стягивается