Искатель - Джеймс Смайт

в миниатюру. Дым не прекращается, пока береговая линия не превращается для меня в трещину, а за ней сам берег. Стартовать предполагалось со скоростью, какой человек никогда еще не достигал, чтоб свести к минимуму гравитационное влияние Земли. Это удалось. Восточное побережье США на секунду кривится, потом ухмыляется, потом проступает во всех подробностях и делается как те картинки, что нам показывали в школе или на бейджиках ВВС: Земля – идеальный шар, зеленый, и песочного цвета, и голубого, а потом облака, а космос окружает ее черным нимбом. Я смотрю, как она откатывается все дальше, как стеклянный шарик, вот она уже не больше Луны из моего садика, а вот и почти не видна. Я смотрю на все это и записываю точно то, что мне видно, а когда все кончается – мы в космической темноте, где нет ничего, кроме корпуса и отрывистых плевков двигателей, – я начинаю сначала.

В первый раз, дописав, я нажимаю «отправить». Предыдущая моя версия об этом не знает.

Острейшее дежавю – наблюдать, как делаешь то, что уже делал: не столько похоже на запись, сколько на мелькнувшее в зеркале отражение, которого ты и не замечал. Мелькнет рука или плечо, и сразу узнаешь, но все-таки думаешь, не призрак ли, не чужак, не шпионит ли кто за тобой. Со всеми этими версиями меня еще хуже: будто зеркало перед зеркалом, мелькают сотни твоих ладоней, хотя здесь тебе видна более или менее всего одна – только твое тело и первичное отражение. Остальное фон – горы, уходящие за горы, вдаль. Наблюдение за Кормаком, проделывающим все, что он делает, помещает в контекст все, чем я являюсь. Он так часто выводит чертов портрет Елены, плачет, не сводя с него глаз – раньше он плакал о себе, а не о ней, в сущности, от чувства вины, и мне так и хочется сказать: ты еще не знаешь, что чувствую я, потому что я был здесь, пока все это происходило, я все это создал. Хочешь поговорить о своей вине? Попробуй поспособствовать смерти хотя бы некоторых из своей команды.

От любой попытки понять, почему я вынужден это делать, у меня болит голова. Пока Кормак спит, я читаю записи в корабельном компьютере, статьи энциклопедий, учебники – ищу что-то о путешествиях во времени, читаю о них в фантастике – книги, фильмы – и сравниваю образцы со своим положением. По всем признакам это парадокс: я был на корабле, когда все это происходило, а происходило оно от того, что я там был, что означает, что я всегда был здесь дважды. Когда я разрушаю парадокс, он перезагружается: вроде как ты порезался, и, сдирая корочку, ты перезагружаешь ранку, возвращаешь ее на ноль, потому что тот струпик был тебе нужен для защиты от инфекции. Все остальные версии меня – такой струп, что-то его сдирает, и тело перезагружается. Надо заживать, говорит оно и образует новый струп. Я старше, это я знаю; будь я из любителей пари, поставил бы на годы. На два года. Или на три. Итак, три года это тело (в данном примере оно – время) пытается залечить рану, а я паршивый негодный струпчик, то и дело цепляющийся за мебель на кухне и рукава рубашки. Время залечивает себя, а мое тело остается прежним. Раз сунув руку в огонь, учишься больше так не делать. Мое тело – или разум, или то, что их связывает, – думаю, обучилось. Каждый раз, проделывая что-то заново, я учусь больше так не делать. Не запоминаю, но не в этом дело. Может, для исправления времени необходимо, чтобы я здесь не помнил, как был здесь. Может быть, мое путешествие – ха! – является частью того, что должно случиться.

Я так и не понял, как вылезти с этой стороны. Я знаю, что так не может продолжаться. Я сойду с ума, если сумею вспомнить другие разы. Или я уже?

За едой я теряю еще один зуб: я откладываю батончик, вкус копченой курятины во рту смешивается с кровью, а зуб завяз в мягкой пасте. Я тихо ругаюсь и вытаскиваю его. Он черный, подгнивший, как падалица у корешка, и я чувствую оставшуюся дырку спереди, справа в верхнем ряду – провожу по ней языком, ощупываю. Сунув зуб в карман, я пристегиваюсь к полу и стараюсь уснуть, потому что очень устал. Я теперь постоянно усталый от усилий следовать режиму Кормака. Он этим занимается много-много меньше меня, и запас прочности у него на зависть. Уплывая в сон, я думаю, как далеко может зайти распад его тела, прежде чем он умрет. Меня тревожат зубы во рту, почти все они качаются под пальцами. Сколько можно продержаться без чистки зубов, без посещения дантиста? Как люди жили в прежние времена без зубной пасты и дантистов? Проснувшись, я чувствую во рту еще один выпавший зуб и болтаю его в крови и слюне, не раскрывая рта. Осторожно его вытащив, сую в карман и оставляю там стукаться о приятеля.

Остаток ночи я читаю о знаменитых исследователях – о каждом, кто совершил что-то стоящее, нашел что-то или куда-то добрался. Я читаю об их подвигах и приключениях – даже о тех, о ком мы почти ничего не знаем – а все же их еще помнят, о них еще пишут. Иногда их свершения сводятся к проигрышу: пытались куда-то попасть, но исчезли, исследовали моря и пропали без вести, отправились искать затерянные в джунглях золотые города и не вернулись, – но их помнят. Они судились с властями и кредиторами, сражались с природой и хаосом, с болезнями: цингой, безумием, малярией, обморожениями. Против всего этого они боролись и сохранили себя.

Гай не раз говорил, что мы взялись за это дело потому, что хотели увидеть никем не виданное и вписать в историю свои имена. Этого мы добились, пусть в качестве пропавшей в давние времена команды «Исигуро» – «Марии Целесты» двадцать первого века.

Он не застанет меня врасплох ничем из того, что делает, потому что я помню. Каждое мгновенье – воспоминание, крошечное, коротенькое воспоминание, пробирающееся на свое место. А вот как он это делает! Об этом я ничего не помню. Он злится, бьет по клавишам, лупит, будто компьютер его обидел. Он бранится себе под нос и вслух рассказывает обо всем, что происходит. Говорят, что люди в тишине и одиночестве склонны говорить сами с собой, они так выговариваются. Я пробыл один – среди других, но все-таки – так долго,