Искатель - Джеймс Смайт

уснула, потом устраивает ее поудобнее, отстегивает ремни, закрепляет подголовник, потом запечатывает ее койку и смотрит на нее, отплывая. Он опять выводит на экран фото Елены и не сводит с него глаз, а потом пытается установить связь с центром управления – слабая, жалкая попытка. А потом он просто висит посреди комнаты, думая, что он один.

Мы поднялись на корабль, выслушали, как будут работать койки: что Арлен отключится первым, использовав какое-то сильнодействующее средство. Эмми должна была помогать врачу его вводить, потому что от вещества возможны судороги.

«Это подобие комы, – говорил врач, – но совершенно безопасное. Кома на определенный срок. Мы рассчитали наниты в препарате так, что вы проснетесь с точностью до минуты – если сон не прервут или не изменится график».

Арлен лежал в койке и ухмылялся.

«Всегда хотел попробовать, каково спать с роботом», – сказал он, и все мы рассмеялись. Операторы засняли, как мы смеемся – документировали наше непринужденное веселье, – и только Гай предложил ему сказать что-нибудь еще.

«Ты точно хочешь, чтобы это были твои последние слова?»

«Ладно, и правда. Еще одна попытка. – Арлен работает на камеру, не забывая, что всю сцену будут показывать. Товарищеские отношения. – Мы уходим в космос на глубину, куда никто еще не уходил, а я собираюсь проспать всю дорогу. Когда увидимся в следующий раз, я буду знаменит».

Он улыбался, и его обаяние обещало, что ему это сойдет с рук. «Так лучше?» – спросил он Гая.

«Нет», – отрезал Гай. Мы все смотрели, как отключается Арлен – без отсчета, просто Эмми придержала его за плечи, а врач ввел похожую на ртуть жидкость, и он один раз дернулся и уснул. Нам предстояло проспать не одну неделю – такое даром не проходит. Ванду укладывали следующей – она вздрогнула.

«Терпеть не могу уколы», – сказала она.

«А вы не смотрите», – посоветовал ей врач. Тогда она стала смотреть на меня, морщилась, скалила зубы, чуть не рычала.

«Дерьмо», – ругнулась она, когда иголка вошла ей в шею, и я увидел, как один оператор что-то у себя пометил – напоминалку, что ее надо будет запикать. Следующим был Гай, и тот заговорил только после укола.

«Увидимся на той стороне», – сказал он. Потом была моя очередь. Эмми, придерживая меня, наклонилась пониже.

«Ты в порядке?» – спросила она. Тогда я удивился, что это она обо мне так заботится. Заметила, что я плакал?

«Да, – сказал я. – Просто задумался о Елене».

«Понимаю», – сказала Эмми.

Сон был похож на автомобильную аварию, когда чувствуешь, что не успеваешь затормозить, и на несколько секунд становишься совершенно беспомощным. Видишь налетающую машину, давишь на тормоза, но все мало, потому что скорость есть скорость и законы физики такие, какие есть. Я помню, что моргал, разгоняя туман, потому что там был туман.

Я выхожу из-за подкладки и смотрю, как он спит в своей койке рядом с ее. Она кажется мертвой, думаю я, мертвой и уставшей. Веки у нее вздрагивают. Она приоткрывает один глаз. Он где-то напутал – она не спит и выглядит сердитой, будто сообразила, что происходит. Я снова бросаюсь к аптечке, чтобы отключить ее, пока она совсем не проснулась, но она уже открыла дверцу койки, уже оттолкнулась. Она летит на меня, а я еще шарю в поисках снотворных, когда она в меня врезается. Шприц вылетает, кувыркаясь, и она успевает к нему первой, ловит его в ладонь, и я не знаю, что делать, потому что единственное оружие в этой комнате у нее. Она замахивается им на меня, совершенно беззвучно – можно подумать, знает, как я молюсь, чтобы не проснулся другой Кормак, – и тут я выбрасываю руку, хватаю ее за щиколотку и дергаю к себе, одновременно разворачивая. Я обхватываю ее, думая вырвать шприц, но она снова меня отталкивает. Я налетаю на край стола под самым неудачным углом – он скребет меня по спине, я чувствую, как рвется кожа и течет кровь. Спина у меня ужасно перегибается, и я вспоминаю, что уже чувствовал эту боль, она накатывала, когда я на коленях или на четвереньках полз или летел за подкладкой – хуже для меня места она выбрать не могла.

«Кормак, – выдыхает она, – что с тобой?» – а потом мы снова деремся, боремся, даже сквозь боль. Она жалит меня иглой прямо в плечо, но нажать поршень не успевает. Я перехватываю ее руку, и вырываю шприц, и выкручиваю руку, и смотрю, как игла – трехдюймовая, тонкая, из какого-то нового, неломающегося и негнущегося металла – входит ей в грудь, выбрав идеальное место точно между ребрами. Я нажимаю поршень, и она сразу обмирает, обвисает. Уплывает. Не знаю, заснула она или мертва, не попал ли я ей в сердце или в легкое. Может, ее уже нет, может, когда я столько раз, глядя на нее, думал, что она похожа на мертвую, – может, она мертвой и была.

Я снова креплю ее тело к койке, пристегиваю – на всякий случай – и запечатываю дверь. Я сам ставлю таймер, чтобы на этот раз наверняка, – ставлю на годы вперед. Моя кровь – со спины – раскрасила стол и стену у компьютера. Я ее вытираю, включаю вакуумный отсос, чтобы вытянуть излишки из воздуха, а потом подтягиваюсь по полу к раздевалке. Я снимаю пропитанную красной влагой футболку и выбрасываю в мусор. Достаю из своего шкафчика свежую. В зеркало изучаю повреждение – больное место внизу спины, у самого копчика. Приходится выворачивать шею, а рукой придерживаться, чтобы не улететь: там все в крови, длинная тонкая царапина. Я беру полотенце, вытираюсь как могу, очищаю антисептической салфеткой и снова выгибаюсь посмотреть. Видно четко, как днем: аккуратный разрез. А рядом с ним еще царапины или шрамы от них – розовые штрихи рядом друг с другом, кое-где пересекаются – десятки тоненьких розовых черточек вдоль свежей раны. Одно и то же ранение повторялось из раза в раз с тем же результатом, оставляя такие же шрамы. Все это уже было.

Все становится на место: мой нутряной инстинкт, не позволяющий делать то, что кажется неподходящим, вроде обратного дежавю, и то, как я деградировал – будто прожил здесь месяцы, если не годы, без медицинской помощи, на корабельном пайке, и куда я направляюсь, без цели, не зная, что мне предназначено сделать. Черточки на спине – метки, по одному на каждый мой полет. Я пытаюсь их пересчитать, но сбиваюсь на четырнадцатой, потому что они перекрываются или новый, свежий разрез мешает разглядеть.

Все