Искатель - Джеймс Смайт

Эмми просыпается, закашлявшись, и я тоже просыпаюсь от звука ее включившихся легких, живого будильника. Кормак из каюты уже там, с ней, держит фляжку с водой, сует к губам соломинку. Она подается вперед и машинально делает глоток, потом пристраивает голову поудобнее. «Я не хотел, – говорит тот я, – но ты совсем с ума сходила. – Она молчит. – Тебе лучше?»

Она мотает головой.

«Нет, – говорит она, – мне уже никогда лучше не будет. Зачем ты это сделал? Зачем?»

«Я ничего не делал, – говорит он. – Прошу тебя, правда, ничего».

«Знаешь, ты был совсем другим, когда мы познакомились. Какого хрена я в тебе нашла? – Я никогда не видел ее такой сердитой. Ожесточенной. – Выпусти меня отсюда».

«Прости, что причинил тебе боль», – говорит тот я, воображая, что все это из-за него, из-за его ошибок, и страшно ее смешит.

«Какой ты засранец, – говорит она. – Дрянь дрянью. Мне тошно вспомнить, что я когда-то считала тебя хорошим парнем. – Он стоит, пристыженный ее словами, сбитый, униженный. Ниже некуда. И тут удар ножом: – Не удивляюсь, что твоя жена покончила с собой». Вот это бьет его как кирпичом, потому что он держал это в себе, похоронил, не отрицал, но умалчивал, не говорил им, что случилось. Я помню это чувство, когда знаешь, что тебя предали, но не знаешь кто и воображаешь жену висящей на низкой балке греческого дома ее матери, скребущую носками – пальцами ног – по полу, и как они пытаются ее снять, но узел на простыне такой тугой, что приходится резать, а ножницы вечно не находятся, когда нужны, но это несущественно, потому что она много часов как мертва. В этой спальне из старого дерева. Я воображал, как балка проседает под ее тяжестью, чуть прогибается, чтобы так остаться навсегда: ее последней подписью, вечной, нестираемой меткой.

Мы не сразу попали на корабль, потому что пресса выстроилась в очередь в порядке влияния и журналисты ссорились из-за мест. Мы опять ждали в пустой белой комнате, и я улизнул в туалет дальше по коридору, одолжил мобильный у одного из бродивших там вездесущих журналистов – мы пару раз встречались на случайных вечеринках, я помнил его по имени, а больше ничего не знал, даже для кого он пишет, – и позвонил домой, в дом ее матери, а потом вспомнил, что звонить надо ее брату – у него мог быть номер. Он жил в Айлингтоне, и найти было не так уж сложно. Он ответил так, будто я уже знал.

«Иисусе, Кормак, какое горе», – сказал он полным слез голосом, я такого никогда не видел и не слышал – у него голос был низкий и грубый и звучал как чужой, смазанный густыми влажными всхлипами, – и мне пришлось спросить, что за горе, чтобы он понял, что я еще не слышал. Он рассказал мне – в том порядке, в каком, они думали, все произошло: она ушла спать, она позвонила мне, она попрощалась, она сказала матери, что будет спать, она связала простыни, потом привязала к балке, забралась повыше и просунула голову в петлю, которая не должна была затянуться, но узел получился такой тугой, что ткань все-таки не порвалась и выдержала, и тогда она шагнула с кровати. Он рассказал, что несколько пальцев на ногах у нее казались переломанными, как будто она била по половицам, пыталась вернуться на кровать, спастись. Она пожалела, но изменить ничего уже не смогла. Сделанного не воротишь.

Я дал отбой, когда меня уже искали, выясняли, куда я запропастился. Я не помню, долго ли думал не лететь, а мчаться на похороны жены, но недолго. Я рассказал тому репортеру, сказал, надо почтить ее память или еще что, но не знаю, что из этого он понял. Он мне обещал, и я вернулся в зал ожидания, а оттуда на трап к лифту, который поднял нас на верх шаттла, к нашему новому дому. Мы позировали, улыбались, махали, а нас называли первопроходцами и героями, и мы аплодировали, и нам аплодировали.

«Увидимся, когда вернемся», – было сказано в общем заявлении, и мне самому, слава богу, не пришлось ничего говорить.

Кормак в каюте потрясен: он это вытеснил из памяти – почти – и думал, что никто, кроме него, не знает. Он вцепляется в угол стола.

«Кто тебе сказал? – спрашивает он. – Кто узнал?»

«Центр управления, – отвечает она. – И мы все знали. Как же иначе, мы же были твоей командой, друзьями».

«Когда вы узнали?»

«Еще до взлета. По-твоему, мне, оценивавшей твое психическое состояние, не следовало знать? – Она грустно смотрит на него. – Ты не хотел нам говорить, а мы решили не заставлять, но теперь я вижу, что, пожалуй, надо было. – Она плачет. – Если бы поговорили, этого могло бы не случиться».

«Незачем мне об этом говорить, – говорит он. – Все нормально. Мы с ней порвали».

«Нет, на самом деле нет. Ты не порвал. – Она смягчается. – Ты хотел ее вернуть, уж это-то ты мне сказал, так что я знаю, как тебе было больно».

«Конечно, было, – говорит он. – Я извинился, но она не приняла извинений».

«Так ты знаешь, почему она это сделала?»

«Потому что я улетел», – говорю я. Она качает головой.

«Ты, как мужчина, – говорит она, – воображаешь, что мир вращается вокруг тебя. То, что случилось, случилось из-за тебя, не по ее выбору, так что ты можешь чувствовать себя виноватым, потому что как же ей было жить без тебя». – Она качает головой, огорчаясь за меня – такого взгляда я у нее еще не видел, он ей не подходит. Она похожа на Елену, такое лицо я видывал у покойной теперь жены, и ее взгляд в глазах Эмми – мое наказание.

«Ошибаешься, – говорит он. – Она меня любила, и я ее любил».

«Она загрустила еще до твоего ухода, а ты послужил спусковым крючком, – говорит Эмми. – Когда человек поступает как она, это значит, что все, что было нужно, – один толчок». Она опять смягчается, и Кормак – тот Кормак, что там, – меняется.

«Можно мне выйти? – спрашивает она. – Можем еще об этом поговорить».

«Нет», – говорит Кормак. Он закрывает и запечатывает ее койку, потому что знает, что она лжет, она нападет на него ночью, постарается взять верх, потому что она его ненавидит и думает, что все эти ужасы сотворил он.

Я смотрю, как он делает ей инъекцию, чтобы