Искатель - Джеймс Смайт

давно ничего не ел – и пытаемся сообразить, что не так с кораблем. Я мог бы разыграть открывающийся занавес, откровение – вывалиться из вентиляции и прокричать во всеуслышание о злодеяниях Гая и злодеях, мерзавцах из УПИ, вздумавших принести нас в жертву во имя прогресса человечества, – но не стану. Я и без сновидений (эхо?) знаю, что ничего не выйдет, что меня перезагрузят, не дав закончить рассказ, дикую теорию заговора, которую людям страшно как следует выслушать. Эмми спрашивает, не мог ли Гай что-то сделать, и Квинн его защищает – без души.

«Он говорил, что там проблема, и пытался исправить», – говорит он, и я слышу в его голосе сомнение.

«Мало ли что он сказал, – отвечает Эмми. – Мог и соврать».

«Что будем делать?» – спрашивает тот я.

«Есть еще один способ, – говорит Квинн, – но надо будет переписать код. – Он на секунду задумывается. – Ты мог бы выйти в космос, сделать что надо? Ты эти панели видел, да? Внутрь заглядывал?»

«Да, – говорит тот я, – один раз».

«Ладно. Я объясню, что надо делать, и ты справишься, да?» Он весь – уверенность, поддерживает мою веру в себя. Этими словами он говорит, что моих умений хватит. Ты, Кормак, способный. Он встает, подходит к компьютеру, выводит схемы и показывает мне провода, как они должны выглядеть. «Возможно, какие-то соединения нарушены, – говорит он, – и тебе надо будет подсоединить, восстановить их, но какие именно, я не знаю. Когда до них доберешься, попробуй менять так и этак – зачистить сумеешь? И скрепить зажимом? А я тем временем попробую отсюда ввести код. Ты мне говори каждый раз, как меняешь соединение, а буду вводить. – Он что-то замечает по моему лицу. – Не нервничай, – говорит он. – Ты же будешь на страховке, я в случае чего тебя вытяну, да это и недолго. Не больше часа».

Он посылает меня одеваться, и я медленно ухожу по коридору.

«Он справится?» – спрашивает Эмми. Квинн кивает. Он притих – что-то переменилось. Я прежде его таким не видел – не замечал, или этого не было. Это что-то очень личное, потаенное, но я все же присматриваюсь. Он идет за тем мной, следит, как я одеваюсь, объясняет еще кое-какие мелочи, а потом говорит, что закрепит мне страховочный трос, и закрепляет, надежно, а потом говорит, что откроет шлюз. Я помню, как стоял там, ужасаясь предстоящему одиночеству, а Квинн внушал мне, что все будет хорошо, ободрял с совершенной уверенностью, а потом нажал кнопку, и в ту же секунду я оказался снаружи. Сейчас я слышу, как закрывается герметичная дверь, но не вижу, как меня вытягивает на свободу. Мне это ни к чему, потому что я помню, как это было вчера.

Я помню чувство совершенного одиночества в первые несколько минут – такого одиночества, какого еще не бывало, потому что там был только я, металл и звезды. Я помню мысль о том, что будет, если я перережу трос, отпущу себя плыть, бороздить пространство – человек-спутник, луна, комета. Рассказывали про одного астронавта – не Армстронга и не Олдрина, – как он провел полчаса на темной стороне Луны без всякой связи, отрезанным от всего на свете. Он говорил, что было одиноко, но величественно. Один на один со Вселенной. Ради того и был затеян наш полет: ради величия. Я мог бы плыть в поисках бога, пока не кончится кислород, а потом я бы умер, но, может быть, удовлетворенным. Я помню, как подтягивался на тросе к кораблю, к навигационной панели, и принимался за долгую возню с винтами.

Я на корабле слежу, как Квинн возвращается в каюту к Эмми.

«Это Кормак, – говорит он, – а не Гай. Гай сказал, что выходил с ним, так? А Кормак это отрицал, сказал, что был в душе, но я посмотрел записи, так он выходил, как Гай и сказал. – Мы записывали все происходящее на обшивке. Я забыл. Снаружи корабля стояла камера, нацеленная на корму, и записывала все, потому что в случае физической поломки техникам на Земле так проще всего было установить, что именно сломалось. – Я посмотрел запись – он на ней был, выходил с Гаем, помогал Гаю, как он и сказал. И вот что заметь: он снова выходил прошлой ночью, пока мы спали, и открывал панели – какого хрена ему понадобилось вскрывать панели? Что он там делал? Я думаю, он… он саботажник. Точно не скажу, но как-то он с этим связан – с нашим положением».

«Кормак не стал бы этого делать, – говорит Эмми. Она в меня верит. Так суждено, надо полагать. – Он не такой».

«Ты за него не заступайся. Он наврал о жене, – говорит Квинн, – а это не мелочь, да? Солгал там, мог солгать где угодно. И для чего ему жить-то теперь? Он слетел с катушек».

«Не слетал он с катушек».

«Да брось, Эмми. Ты же знаешь, ты знаешь его лучше всех нас благодаря психологии. И ты была с ним. – Видно, что ее это укололо. Я не знал, что Квинн знает. Должно быть, ему Эмми рассказала. – У него голова не в порядке. Зачем ему было нам лгать? Какой смысл?»

«Не надо».

«Это его диверсия – их с Гаем. Они, должно быть, вместе поработали. Он хочет… не знаю, чего он хочет. Хочет нас убить». У него дрожит подбородок, руки сжимаются в кулаки, а Эмми хватает воздух, как будто каждые несколько секунд получает новый удар, как будто все это не умещается у нее в голове. Я – здесь, за подкладкой, – знаю, каково ей. Я ничего об этом разговоре не знал. Понятия не имел.

«Что нам делать?» – спрашивает она, как видно, решив, что он прав, засомневавшись вдруг, позволив себя убедить.

«Не знаю», – говорит Квинн, и тут тот я, что на корпусе, виновный, пока не доказано обратное, через динамик спрашивает Квинна, что ему делать.

«Панель открыл, – говорит он. – Вижу провода. Который первым подключать?»

«Начинай слева, – говорит Квинн. – Дай мне знать, когда управишься». Он не подходит к компьютеру, нет там никаких тестов, вычислений, кодов, чтобы их менять или переписывать. Он думает, что я там уже побывал, что и сам знаю, что делать. Он просто выиграл время на размышление, время подумать, что со мной делать. Я уже знаю, что ничего у него не выйдет.

Я слежу, как они расхаживают по каюте, обсуждают это дело. Эмми за то, чтоб меня связать, оставить в кладовой.

«Там никто не бывает», – говорит она, и я