Искатель - Джеймс Смайт

за грудь, и у него отказывает сердце. Я знал, что так будет, что я должен здесь быть, чтобы его добить, потому что все дело во мне, все здесь держится на мне. Он хватается за грудь, потом выпускает стол, отлетает и проваливается в коридор. Квинн несется за ним, Эмми отстегивается, чтобы сделать то же самое. Обе версии меня смотрят, как он умирает, как они расстегивают на нем одежду и пытаются снова запустить сердце, а он вскидывает руки, сдавшись, поняв, что сражался за проигранное дело, а они силятся его удержать, но не могут, а когда им наконец удается, он перестает двигаться – всё одновременно. Они сами не знают, победили они или проиграли. Я вижу, как Эмми плачет – не потому, что любила Гая, а потому, что это уже слишком. Это уже слишком – все эти смерти, трагедии, и все совсем не так, как она ожидала. Она захлебывается слезами.

«Поворачиваем и летим домой», – говорит Квинн, решив, что так и будет. Хотелось бы мне предупредить, что и его ждет разочарование. Хотелось бы, но я не буду и не могу.

7

Эмми уговаривает нас с Квинном, что все будет хорошо.

«Мы вернемся домой, – твердит она, хотя едва ли сама себе верит. Полет сократил команду вдвое, снизил нашу численность на 50 %. Мы в ловушке, и она это понимает. – Это так или иначе случилось бы, – говорит она, пока мы укладываем Гая в койку. – Этот полет – такая нагрузка на организм, такое напряжение. Это так или иначе случилось бы».

Она вроде бы утешает нас обоих, но на самом деле все это для Квинна. Это он завел спор, он чувствует себя виноватым, что наорал на Гая и довел его до сердечного приступа, разрыва, остановки. Я тогда не чувствовал за собой никакой вины, потому что нечего было чувствовать. Я их поддерживал, но в драку не лез. А вот теперь совесть не дает мне покоя. Эмми пытается быть сильной, но этот бой уже проигран.

«Мы развернемся, доберемся до дома и всех их похороним».

Она даже не старается себе поверить, если по правде.

* * *

Для последнего отбора в команду они оставили девятерых. Я, Эмми, Квинн, Гай, Ванда, Арлен и еще помощник инженера (гораздо квалифицированнее Ванды, но гораздо самоуверенней, из тех мудаков, что при случае говорят о себе в третьем лице), еще один пилот (способный заменить Квинна или Арлена, иерархия их ролей еще не установилась), но чуть более дерганый, не так спокойно принимающий идею – возможность – погибнуть, высокие риски в случае какой-то неполадки, и всего один оставшийся журналист – журналистка. Ее звали Терри, была она американкой азиатского происхождения. Она напоминала об этом всякий раз, как кто-то причислял ее к одной из этих этнических групп, – поправляла, обиженно взвизгивая. Она была сама целеустремленность. Я умудрился за время собеседований и подготовки ни разу с ней не пообщаться, потому что мы претендовали на одно место. Нам не было смысла притираться, потому что в реальной жизни мы бы вместе не оказались. Эмми с Гаем были постоянным составом. При любых изменениях попадали в группу. Они знали, что место за ними, стоит только захотеть, и оба хотели. Терри терпеть не могла Эмми, а Эмми – ее. Гай над этим смеялся, когда ни той ни другой рядом не было.

«Воинствующие кролики, – говорил он. – Не видели, как дерутся кролики? Страшно смешно, они ни хрена не стараются. Будто в клее увязли, напрягаться не желают, но победить все же хотят. Эмми на нее времени не тратит, но, если бы потратила, точно отбрила бы. Вроде как: „Провались ты, сучка“, только без слов».

Ему было смешно. Он даже прислал мне ролик с дерущимися кроликами, пока мы ждали объявления окончательного состава. У Терри никого не было. Думала только о работе, о карьере. Остальное – в помойку.

«Ее возьмут, – сказал я, когда ждать оставалось несколько дней. Мы знали, что окончательный состав объявят неделей позже, но до решения оставалось несколько дней. – Ее возьмут». Мы с Эмми, Квинном и Арленом выпивали, хоть нам и велели сторониться этого дела. Мы знали, что мы четверо хотим попасть друг с другом в команду. Мы бы составили хороший экипаж – крепкий, спаянный, сработавшийся. Мы бы преодолели любые препятствия, образцовая команда. Вот только Эмми не хотела садиться со мной рядом. Кроме как в компании, мы с ней не разговаривали.

«Не возьмут ее, – сказал Квинн. – Ты читал ее материалы? Пустышки. Ее не возьмут».

Квинн нажимает кнопку, двигатели выключаются, и возвращается сила тяжести. Я смотрю, как мы с ним поднимаем Гая и переносим в койку – что следовало бы сделать раньше, потому что тело у него тяжелое, сплошные мышцы, даже то, что мы принимали за брюшко, – и пристегиваем, закрепляем в койке.

«Он такого не заслужил», – говорит Квинн. Заслужил, думаю я. Знал бы ты, что я знаю. Но он не знает и не узнает. Он закрывает койку, ставит кислород на минимум, понижает температуру – фактически это означает не греть капсулу, предоставив сохранять в ней холод и заморозку тела окружающему вакууму, – и герметизирует ее.

«Возвращаемся, – говорит он. Это не вопрос и не тема для обсуждения. – Надо будет известить центр, но экспедиции конец». Он просит меня закрыть, над чем там я работал – пост для блога, то немногое, что может дойти с такого расстояния. Я закрываю. Я смотрю, как я сохраняю текст. Закрываю программу и выхожу. Квинн включает связь, но на канале одни помехи. Он выключается, заходит снова – и опять ничего. Он просит меня помочь, потом окликает Эмми – она в раздевалке, плачет и прячется от нас, но мы знаем – и все мы следим, как он выключает связь, включает, орет на экран, лупит ладонью по компьютеру.

«Идем домой, – говорит он. – Я поворачиваю». Следующие двадцать минут он таращится на экран, вбивает пароли, пытаясь активировать программу, но все впустую.

«Твою мать, – говорит он. – Не войти в систему».

«Как это понимать?» – спрашивает Эмми.

«Так и понимать, что курс нам не сменить». – Он вздрагивает и опять трудно дышит (его дыхание – ложный след, оно ни на что не влияет. Он погибнет, разбив голову о стену. Я до сих пор гадаю, связано ли это со мной).

«А просто развернуться ты не можешь?»

«Нет, – говорит он, – так не выйдет. Ему заданы координаты, и корабль движется