Искатель - Джеймс Смайт

Я даже не воспринимаю нас одним человеком. Лица у нас, конечно, одинаковые, у него более очерченное, более определенное. Щетина опрятная, волосы тоже. Отсюда почти можно поверить, что лидером был он, а не Квинн. А в сравнении со мной он – Адонис. Лицо у нас одно, но его стиснутые зубы тверды, крепки, решительны. Мои расшатались и устали. И подбородок мой проигрывает по части определенности, несмотря на потерю веса. Зубы у него идеальные – настолько идеальные, насколько возможно без детского ортодонта, ряды тупых белых ножей. А я… я смотрюсь побитым. Сломленным. Он подтянут, зол, и, когда говорит с Еленой – а он говорит, выводит ее портрет и болтает с ней, рассказывает, как раскаивается, – я слышу слабака. Он вытягивает одно за другим отосланные домой видео, копирует их в плейлист и прокручивает, и смотрит, как мы заходим на корабль в первом видео и как мы выбываем один за другим. От каждой следующей потери он рвет на себе волосы – они гуще моих, ниже наступают на лоб, залысины у него не такие глубокие – и ерошит их пальцами, ставит торчком. У него волосы на корабле успели отрасти, а мои почему-то как бы статичны, или короче, или замедлены. Мы братья, не близнецы, пара лет разницы, родители те же, а гены разные.

И он зануда. Одуреть можно, глядя, как он снова и снова повторяет одно и то же. Я так долго наблюдал за другими, сражаясь с фактом, что мне нельзя с ними заговорить, подойти и обнять или наорать, поспорить, – что сейчас, когда он ничего не делает, а у меня ни малейшего желания с ним взаимодействовать, это особенно досадно. Жестоко.

Пока Кормак спит, я отправляю домой еще одно сообщение. Выплескиваю все как есть. Рассказываю о случившемся, на случай если они до нас доберутся, вскроют двери и найдут здесь нас, застрявших в безумной вечной петле, снова и снова разыгрывающих одно и то же. Я рассказываю им, что было со мной, и пишу им о Кормаке.

Он такой скучный. Если не хуже. Может, даже хуже, чем ничего: он хандрит, он устает, а как он смотрит на эти снимки снова и снова? Я помню, как смотрел видео с командой по первому кругу: не могу дождаться, пока он до них доберется. Он возьмется за них со скуки, а меня тянет сграбастать его и сказать, что его скука – ничто. «Ты попробуй на нее смотреть, – сказал бы я ему. – Попробуй наблюдать за скукой».

Я сердит на него и на снимки, что он разглядывает, на траур, который он носит не снимая. Не думаю, чтобы он до сих пор оплакивал Елену. Вроде как грусть – это химическая реакция, а во мне она закончилась, время сделало свое дело. Я вспоминаю ее, и она призрак, понимаете? Как отражение. Ее можно стереть, потому что она и так не слишком реальна. Мысленно я представляю ее другой, чем на этом фото. На нем она выглядит счастливой.

Я не знаю, что случится в конце. Не знаю, перезагрузка ли, или конец – в самом деле конец, или что. Не знаю. Невозможно узнать. Я это уже проходил и упорно представляю это как электрическую цепь. Вроде как мне не удается замкнуть цепь. Знаете, как с током, он должен добраться из пункта Б в пункт А. Что, если во все другие разы, когда я это проходил, я не справлялся? А в этот раз мне, может, доведется замкнуть цепь. Звучит разумно, да? Это как в игре «Змеи и лестницы», когда приземляешься на змею и отчаянно пытаешься выбросить шестерку, чтобы добраться до лестницы и выкарабкаться наверх. Может, в этот раз мне выпадет две шестерки; или две единицы, проигрыш, змеиные глаза.

Я отсылаю файл и тут же об этом жалею, потому что, если они там еще принимают, наверняка думают, что я пал жертвой космического безумия, и такую я оставлю о себе память. От одной этой мысли меня разбирает смех, и мне приходится закусить губу, чтобы не разбудить спящего Кормака.

Он лупит по циферблатам в носовой части корабля и снова их клянет, а потом видит его на экране. Я чуть не забыл. 250480. Ряд цифр – и не более того, и гудки системы, и красный огонек.

«Что?» – спрашивает он в пустоту и не получает ответа. Он сидит в кресле и одним пальцем постукивает по экрану – ногтем, чтоб вышел тонкий звук, которого я отсюда не слышу, но помню. Он вслух читает число и нажимает клавиши в попытке что-то понять. Через несколько минут экран заполнен файлами справочников: все, что вы хотите знать об операционных функциях корабля, раскрыто и обнажено. Он ищет по указателям – ничего, потом задает поиск по всему тексту – и ничего. Тогда он ищет предупреждения и проводит следующие несколько часов жизни, сравнивая несколько сот подходящих предупреждений, которые система может вывести на один из экранов, – ничего похожего. Настоящее предупреждение, включаясь, затемняет экран и гудит – всплывает повторно, пока не решится проблема. На этот раз начинаются гудки, через час после появления сообщения – нудное тонкое попискивание, словно скулит жалеющая себя собака. «Какого черта?» – вопрошает Кормак, стуча по динамику – не замолчит ли. Он откидывается в кресле и смотрит на экран, на пустеющий показатель горючего, и понимает, что не может это быть совершенной случайностью. Совпадений не бывает. Если тело нездорово, симптомы связаны, потому что в теле все связано. На этом корабле все связано, только вместо мускулов провода, и все-таки. Дернешь провод – что-то перестанет работать. Мы не развернулись, хотя разворот был заложен в программе, а потом это сообщение и этот звук. Ну, должна между ними быть связь. Где-то ошибка.

Только я знаю, что ошибки нет, что разворот и не предполагался. Я все знаю, потому что здесь, за подкладкой, я почти всесилен. Я видел то, чего мне видеть не полагалось, и знаю. Корабль и не должен был разворачиваться. Он должен был унести нас в ничто, уплыть в пространство – да, туда, где еще не бывал ни один человек, но без надежды на возвращение или на помилование. Доводя случайность до логического заключения, это сообщение не ошибка и не предупреждение – оно предназначено для тебя. Предназначено для