Искатель - Джеймс Смайт

«Почему так быстро выгорает топливо? Не должно быть так быстро!» Он находит и записывает показание скорости, а потом ищет и не знает наверняка, но думает, что скорость больше положенного. Так и есть. Я теперь знаю о проделке Гая, как он старался облегчить нам происходящее. В каком-то смысле мы могли бы быть ему благодарны – или я, потому что только я и остался. Я – все, что осталось.

Я иногда путаюсь с временами. Сейчас – это сейчас или потом? При таком раскладе запутаться легче легкого.

В кино про нас, допуская, что кто-то его еще смотрит, что кто-то сидит в кресле и зачерпывает еще горстку попкорна, в этой сцене я расхаживаю по комнате, перебирая идеи, одни отбрасывая, а другие записывая на гигантской школьной доске. В реальности я с ручкой и бумагой лежу за подкладкой и делаю мельчайшие, почти нечитабельные заметки ни о чем. Я ничего не могу изменить, потому что каждый раз, когда я – или мои предыдущие версии – что-то менял, все перезагружалось к моменту, когда мы… что? Вошли в стазис? Завершили переход? К моменту, когда я ничего не могу изменить. Я гадаю, закончится ли петля вместе с жизнью Кормака. Или я снова проснусь на старте – или другая моя версия – и вынужден буду снова и снова все повторять – целую вечность, пока мое тело не обветшает до того, что я не сумею даже открыть ту дверцу и убить Арлена, и тогда петля станет перезагружаться у самого начала, и тогда я в вечном аду? Может быть, вот и ответ: я в аду. Умерев, я начну сначала, в петле, снова почему-то живой, изломанный, но действующий. Может быть, я буду повторять это, пока петля не станет кружить меня в агонии, гоняя по кругу, от смерти к смерти, снова, снова и снова – боль, мука и петля, и больше ничего до скончания времен. Твою мать!

Кормак сумел разобраться, сколько времени проходит между сменой процентов на счетчике, а значит, составил график, подсказывающий ему, сколько осталось. Так это не останется – что-то произойдет, и горючее будет расходоваться еще быстрее. Пока, по крайней мере, он вывел ситуацию на пат. Он сидит и считает от десяти под приложение секундомера, пока не сменятся числа.

Три, два, один… – Он точен. Показания опускаются к 33 %. До ускорения еще около недели. Что мы с ним будем делать все это время?

Мне не дает убить себя одно: понимание, что я, возможно, проснусь с перерезанной глоткой на полу корабля и буду умирать, пока рана каким-то образом не залечится, и тогда буду облегчать эту боль, эту муку все обозримое будущее. Лучше уж прожить все до конца. Должно быть лучше.

4

Как он много спит. Он спит, а потом просыпается, и делает записи в свой долбаный блог, и читает от корки до корки руководства по кораблю, читанные разве что Гаем. Он ищет в компьютере объяснения некоторых фраз, уравнений и кивает, будто понял. Не понял. Он ни шиша не понимает, крутится на месте как дурак. Он идет к Пузырю, выводит и совмещает виды и делает заметки, в своем блоге описывает увиденное, потому что если они примут передачи – он знает, что, рано или поздно они дойдут до Земли, хотя, возможно, искаженными и с опозданием (а я теперь знаю, что, учитывая, каким задумали в УПИ этот наш полет, их могут вовсе проигнорировать или положить под сукно, потому что кому нужно публиковать этот бред? Они не герои, не бесстрашные, всего лишь один человек со своей головой), – потому что, если их восстановят, это будет последнее, что он написал. Он в своем заблуждении воображает, будто пишет собственный некролог.

Как знать? Я надеялся на Пулитцер, хотел стать журналистом, раздвинувшим границы, поведавшим человечеству нечто новое. Может быть, эти предсмертные мысли осуществят мои желания.

Он говорит о том, в чем ничего не понимает, вставляет названия галактик и туманностей и описания, которые ему самому ничего не говорят: красочная речь, внушающая, будто в ней есть смысл, намекающая на знания, которых у него нет. Если бы Эмми не спала, она назвала бы меня нарциссом. Она напоминала бы, что он – это я, и что все это делал я, и что сейчас я так на это смотрю, потому что вижу со стороны, потому что могу оценить все как оно есть. Всякому, сказал бы я, нужен антагонист, и он – мой антагонист.

«Видишь? Классический нарциссизм», – сказала бы она.

После многих дней сна я просыпаюсь, когда он нажимает кнопку и мы останавливаемся. Я едва не вскрикиваю, потому что свалился с высоты в фут или два, ремни обвисли, и я ударяюсь спиной об пол – тем самым местом, где царапина, уже подсохшая струпом. У меня теперь беспрерывно все ноет – очередная жалоба. Я стараюсь не шуметь, но, в сущности, мне почти наплевать. Не думаю, что он бы заметил. Он снова выводит то видео с Эмми и разглядывает ее на экране. На другом экране у него фотографии Елены, он выбирает ту, что снята в Кромере, увеличивает ее и плачет. Он рассматривает обеих и сидит, упиваясь виной и оплакивая себя. Видел бы ты себя, думаю я и смеюсь этой мысли, потому что она совсем никчемная. Господи боже, Кормак. Подтянись!

При выключенном свете мне труднее за ним следить. Я вижу его силуэт в каюте и зале, но в коридоре он призрак. Догадываюсь, что он видит лучше меня, и у него на одежде фонарик, какие крепят на спасательные жилеты, так что я вижу, когда он его зажигает. Она находит еду, какую ему хочется; я, покидая подкладку, хватаю, что попало под руку, шарю в темноте и стараюсь не нашуметь. Почему-то при всей его жалости к себе и нытье он – альфа-самец, а я подбираю за ним крошки.

Мы проводим так два дня. Целых два дня ничегонеделанья, наблюдая, как крутятся цифры на счетчике пьезоэлектрики и редеет воздух. В его хреновых подсчетах он – единственный, кому здесь нужно дышать, а здесь, за подкладкой, за вакуумными насосами и трубками подачи воздуха, страдаю я. У меня кружится голова, и я большую часть дня не поднимаюсь. По первому кругу это представлялось – я помню то ощущение – чуть ли не приключением. Я помню, как старался