Искатель - Джеймс Смайт

не падать духом или, по крайней мере, так писать в блог. Теперь я читаю те записи, и они ужасны, унылы, мрачнее мрачного. Он страдает, а я его за это ненавижу. Ему следовало просто покончить с собой. Собраться с духом, чтобы поступить как мужчина – в ванной, в душе, ножом по горлу или по запястью или включить гравитацию и взять страховочный трос, привязать к чему-нибудь. Я вижу, как он обдумывает это, глядя на фото Елены – он их разглядывает и иногда что-то пишет – записывает файл о ней, из которого мне удается прочесть всего фразу и отвернуться, потому что это еще слишком свежо. Я думал, что уже свое отплакал? Я буду оплакивать ее всегда.

Вы, если бы могли, сказали бы, может быть, что я был не виноват, но я был виноват, и виноват, и всегда буду виноват, и никогда больше вас не увижу.

Он вместо того пересматривает все видео, но почти не смотрит – они для него просто компания, голоса в тишине корабля, что-то, кроме его голоса, чтобы отражалось от стен. Я выхожу, смотрю на него спящего и представляю, как зажимаю ему ладонью рот и нос, наваливаюсь всем весом, пока он пытается вывернуться, не отпускаю, но этого не было. Если убить его, я кончу здесь же. С тем же успехом можно хоть раз дойти до конца – если сумею.

(Мне снова смешно – еще одно смешит меня в этом проклятом положении: что Гай бы мною гордился. Я стану первым Кормаком, замкнувшим петлю этого куска своей жизни, и единственным в истории человеком, дважды увидевшим самую удаленную точку в пространстве. Мне бы полагалась медаль.)

Исчерпав интервью, снятые им с Эмми, он переходит к видео с Квинном. В них нет злости, он смотрит их ради компании, иногда вклиниваясь туда, где он в записи задает вопросы. Он повторяет вопросы, проговаривает их вслух, и я раз или два ловил себя на том, что делаю то же самое: мы трое в разное время говорим одно и то же. Мы такие предсказуемые. Способен ли человек измениться? Разве что задним числом, и даже тогда я бы на это не полагался.

Наконец он снова включает двигатели и орет в глубине корабля.

«Я иду спать», – говорит он, ни к кому не обращаясь, но для меня это сирена. Я поднимаюсь на ноги и считаю до ста. Ему всегда было легко засыпать. И сегодня будет так же.

Взгляд на его лицо наводит меня на мысль, какой он чужой. Я пишу для отправки домой кое-что другое.

Я могу попробовать с этим примириться, увидеть в этом смысл – я ведь, так сказать, здесь не в первый раз, и вот я пытаюсь все как-то сложить, но я был здесь в первый раз, коль скоро все это случилось, и это не может быть совпадением. А значит, я всегда здесь был. Время – прямая линия, и моя жизнь лежит на этой линии до момента взрыва, пока первый я, оригинал (или оригинал – это еще я? Не знаю) – пока первый я не возвращается к взрыву, а тогда он проделывает все снова, снова и снова, исписывая линию времени своими каракулями. Не думаю, что в петлю замкнулось время, только я. Там, дома, они ничего не поймут. Будут продолжать, как раньше.

Даже не спрашивайте меня, почему так случилось. Я слишком долго об этом думал, я готов сойти с ума (если еще не сошел). Если этому предназначено было случиться, мне остается только идти до конца. Если я замкну петлю и вернусь еще раз, тогда что ж, новый план. Какой-нибудь еще. Этот мост я перейду, когда дойду до него.

А если мы до этого не дойдем, никто никогда этого не прочитает и все это ничего не значит.

Проснувшись, он увидит, что мы по-прежнему теряем горючее, потому что так было в прошлый раз, и впадет в панику, и этого никак не изменишь. Мне остается только ему не мешать и смотреть, как он гонит нас к… чему бы там ни было.

Он просыпается и паникует, как я и знал, и хватает свой скафандр.

«Если выйду в космос, может быть, сумею исправить», – говорит он, но не сумеет, и мы оба об этом знаем. А все же он хотя бы пытается. Это заслуживает восхищения больше всего, что он делал до сих пор, впервые он на что-то решился. Я слежу, как он переодевается в скафандр, входит в шлюз и закрывает за собой дверь, смотрю, как он скрывается из поля зрения. У меня есть несколько минут, так что я выбираюсь наружу, и впервые весь корабль предоставлен мне одному. Конечно, прежде – когда я еще был первым Кормаком, – я думал так же, но было не так. А сейчас, здесь, я действительно один. Какой-то бес подсказывает мне включить двигатели, поджарить его, угнать корабль – выйдет самая дорогостоящая авантюра за всю историю. Конечно, я этого не делаю. Вместо того я принимаю еще обезболивающих, напиваюсь чистой воды и смотрю на оставленное на экране фото Елены, на которое он таращился, уходя в воспоминания.

Сколько бы я ни корил его, что так много времени на это тратит, но по правде сказать, дай мне возможность, я сам бы так делал.

Он снаружи не находит в корабле никакой неисправности, потому что ее нет. Не приходится чинить никаких труб, нет никаких дыр, ни одной утечки. Так и должно быть, Кормак. Так все и происходит.

Кормак включает свет, на минуту ослепляя меня. Он без дела, он растерян и мечется от терминала к терминалу, от действия к действию. Он все еще смотрит видео в компании умерших, рассказывающих о себе при жизни – не о настоящих, а о таких, какими представляла их публика. Квинн рассказывает о пилотской жизни, но он был больше этого. Эмми говорит о работе врача, о целительстве, но ни разу не упоминает себя лично. Лично она пила, смеялась, шутила, флиртовала и ни разу не вспомнила, что она врач. В записи голоса другие, почти, с налетом профессионализма, какого никогда не бывало на тренировках. Он сломался. Тяжело видеть его таким. Он находит остатки шампанского. Он пихает в себя еду, вместо обеда ест сладкие батончики, и смеется, смеется, и записывает себя смеющегося, и отсылает запись. Он пьет шампанское и рыдает, рыдает во фляжки, высасывая их через соломинку. Еще не допив, плавает по