Танковая диверсия - Александр Александрович Тамоников

Громов откашлялся, бросил окурок в железную пепельницу.

— «Бывшие» — это кто? Кулаки? Вредители? Беляки? Конкретно, Рыжий.

— Я не спрашивал! Боялся! — Он всхлипнул, по-детски неуклюже вытирая лицо о плечо порванной рубашки. — Обещали, что все чисто… что охрана своя…

— Охрана, — Буторин медленно проговорил это слово, — была не своя. Она выполнила свой долг. А ты сидишь здесь. И знаешь, что по закону военного времени за хищение государственного имущества в особо крупных размерах, да еще на оборонном предприятии…

— Расстрел, — хрипло выдохнул Веня и закрыл глаза. — Знаю. Знаю…

Наступила тишина. Громов взял со стола пачку «Казбека», не спеша вытащил одну папиросу, закурил. Дым кольцами поплыл в луче света, пробивавшегося из-под простыни. В кабинете было уже нечем дышать от накуренного. Буторин поморщился, но решил не делать замечаний оперуполномоченному. Сейчас главное не это. Главное — вот он, который сидит на стуле весь в соплях, и его надо раскручивать. На завод банда не могла попасть без помощи кого-то из местных. И этот помощник — не рядовой сотрудник, не рабочий, не стрелок ВОХРа.

— Единственный шанс избежать высшей меры, — сказал Буторин, глядя на темя опущенной головы вздрагивающего на стуле парня, — это доказать, что твоя вина меньше, чем вина тех, кто стоит за тобой. Что ты — пешка. Орудие в руках врагов. Врагов государства, которые в голодное время грабят не фронт даже, а рабочих, которые день и ночь льют сталь для танков. Для твоих же братьев на фронте.

Он смотрел на арестованного и чувствовал, что тот не просто сидит в состоянии полной прострации, а прислушивается, теплится в этой жалкой душонке надежда на спасение от расстрела. И это хорошо, значит, можно рассчитывать, что будет стараться вспомнить, рассказать все, что знает.

— Они обрекли тебя на смерть! — снова заговорил Громов, подойдя к Веньке вплотную. — Они знали, на что идут. Они сожгли бы и тебя, и твою мать, и сестренку, лишь бы спасти свою шкуру. А ты их покрываешь.

— Да я не покрываю! — закричал парень, и в крике его было отчаяние загнанного зверя. — Я ничего о них не знаю! Клянусь жизнью матери!

— Не ори! — оборвал арестованного оперуполномоченный и снова отошел к стене.

Громов мрачно наблюдал за этой сценой допроса, слушал, как и что говорит Буторин. Не битьем, не угрозами — холодной неумолимой логикой и давлением абсолютной, беспросветной правды он выстраивал перед Веней стену, оставляя лишь одну узкую лазейку — лазейку предательства тех, кого он даже не знал. Буторин говорил, а Рыжий только кивал, шмыгал носом и смотрел на него с надеждой и мольбой. Буторин это понял, почувствовал, как внутри молодого бандита уже что-то меняется, появляется внутренняя готовность на все согласиться. Виктор молча встал, подошел к окну, отодвинул простыню. Яркий летний свет ворвался в комнату, как струя свежего обнадеживающего воздуха, вдыхая который хочется жить.

— Подумай, Веня. Не сейчас. Час. У тебя есть час, — Буторин повернулся, и его глаза уставились на Рыжего, как будто прожигали насквозь. — Ты можешь лечь в землю как бандит, мародер. И твоя мать получит бумажку: «Ваш сын — враг народа, расстрелян». Или… — он сделал паузу, — ты можешь помочь Родине выкорчевать настоящую нечисть. И тогда, возможно, суд учтет твое чистосердечное раскаяние и сотрудничество.

Он не стал говорить, что «возможно» — это приговор к десяти или пятнадцати годам вместо расстрела. Это и так было понятно.

— Часа много, — веско, голосом хозяина кабинета, сказал Громов, глядя на сломанную фигуру на стуле.

Он и пяти минут не выдержит. Буторин мысленно согласился, глядя в окно на раскаленный, живущий тяжелой жизнью город-завод. Рыжий Веня уже сломлен. Он просто еще не знает, как это сказать. Сейчас он будет копаться в памяти, выискивая любую мелочь: слово, оброненное Боцманом или кем-то из дружков-корешков, случайный взгляд, марку грузовика, которую видел мельком. Страх смерти — лучший катализатор для памяти.

— Пусть его уведут в соседнюю комнату и дадут сладкого горячего чая, — строго приказал Буторин, а когда арестованного увели, добавил, как будто разговаривая сам с собой: — Час на раздумье. Ищут не людей. Ищут нить. А он — тот самый кончик, который торчит из клубка. Дернешь за него — распутается все дело. Даже то, о чем мы пока и не подозреваем. Не надо его торопить свыше меры, Василий Архипович. Его теперь надо осторожно и вдумчиво расспрашивать. Позвоните еще раз в уголовный розыск, поторопите их. Что у них там с опознанием убитых, что по этой банде есть?

В дверь постучали, и вошел начальник заводского ВОХРа Гоголев. Вид у него был хмурый и виноватый. Понимал, что по головке его не погладят за такую ситуацию. Да и как за такое не взгреть, как говорится, «по первое число», когда бандиты среди бела дня заехали на территорию завода и чуть было не вывезли из продуктового склада целую машину провизии. Мыслимое ли это дело!

— Вот, вы просили, — Гоголев помедлил и положил на стол не перед Громовым, а перед Буториным несколько заводских бланков с подписями и печатями.

— А ну-ка, давай накладную, которую бандиты предъявили, — сразу оживился Буторин. — И лупу давай!

Гоголев не уходил, продолжая стоять у стола, нервно покусывая губы. Он смотрел, как сотрудники НКВД сверяют печати и подписи, и мысленно молился, чтобы виноватым оказался не он, а кто-то другой. Получить за такую промашку, да еще и по подозрению в причастности к преступлению можно как минимум лет десять лагерей. Буторин пока ничего не комментировал. Он рассматривал через увеличительное стекло печать на накладной бандитов и на принесенной Гоголевым, на которой была поставлена настоящая печать. Виктор сразу заподозрил, что с печатью на второй накладной что-то не так.

— Смотрите, — с довольным видом заявил Буторин. — Печать на второй накладной не имеет таких четких границ, если ее рассматривать через лупу. Но скопирована она точно. Знаете, как достигается такой эффект? В воровском мире мастера освоили эту технологию давно — оттиск настоящей печати прокатывается очищенной от кожуры сырой картофелиной или очищенным вареным яйцом. Потом этой картофелиной или яйцом оттиск наносят на документ. Ну и сушат потом, чтобы штемпельные чернила не смазались.

— Подпись выглядит натуральной, — ткнул пальцем в накладную Громов, и начальник ВОХРа весь поджался от страха, глядя сверху на оперативников НКВД.

— Выглядит натуральной, это точно, — тихо произнес Буторин и снова замолчал. Потом задумчиво добавил: — Вот