Танковая диверсия - Александр Александрович Тамоников

руке и раненой ноге полетел на асфальт, едва не перевернувшись через голову. Ошарашенный кладовщик тряс головой и на четвереньках отползал в сторону, а Буторин, уперев носок ботинка бандиту под мышку, заломил ему руку за спину, отбросив в сторону пистолет, а потом придавил противника коленом. Все!

Двое вохровцев, ловко орудуя брючным ремнем пленного, стягивали ему руки за спиной. Другие занимались плачущим молодым уркой. Буторин, медленно поднимаясь, смахнул пыль с колен брюк. Он чувствовал боль в руке от удара во время падения на асфальт и тяжесть на душе от того, что теперь неизбежно придется рассекретиться самому. Это было неизбежно, вся группа понимала, что такой момент наступит, но оттягивать его хотелось подольше. Так можно работать продуктивнее, если вокруг никто не знает, что ты сотрудник НКВД.

Две женщины поднимали бледного кладовщика, отряхивали его, пытаясь выяснить, а не пострадал ли он, не ранен ли? Но мужчина только мотал головой, растерянно улыбаясь и глядя по сторонам. Тяжело ступая, уверенной походкой хозяина положения к месту происшествия подошел начальник заводской ВОХР Гоголев. Он окинул взглядом тела, пленных, бледных вохровцев и остановил его на Буторине, на том самом «инженере из наркомата», который стоял с боевым пистолетом в руке, который только что обезвредил вооруженного бандита.

— И что здесь происходит… товарищ инженер из наркомата? — начал Громов, и в его голосе прозвучало не столько недоумение, сколько горечь неприятных лично для него предчувствий.

Буторин вздохнул. Вся тщательно выстроенная легенда, неделя кропотливой работы, конспирация — все это рассыпалось в прах в эту жаркую минуту. Он демонстративно поправил пистолет сзади под пиджаком за брючным ремнем и, глядя Гоголеву прямо в глаза, уже другим, твердым и лишенным всякой прежней мягкости голосом язвительно сказал:

— Простите за некоторую секретность моей миссии, товарищ Гоголев. Позвольте представиться — майор госбезопасности Буторин. Действовать пришлось неофициально, но вот эта ситуация… сами понимаете. Но давайте с вами договоримся, что кроме меня и вас о моем положении никому. Это понятно?

— Да, — уныло кивнул Гоголев и тут же, спохватившись, поправился: — Так точно!

— Ну, вот и славно, Илья Матвеевич. Но, сами понимаете, что теперь придется проверять вашу охрану и решать режимные вопросы вместе. Как бандиты смогли проникнуть на территорию завода? — Виктор был зол на весь белый свет из-за этого нападения и того, что ему в результате него пришлось раскрыться. Но поделать уже ничего было нельзя. — Ну, а этих, — он кивнул на пленных, — нужно немедленно изолировать. Они могут знать интересные сведения. Раненого в медпункт под охраной двух крепких стрелков охраны. Круглосуточно и в одиночную палату.

В словах Буторина не было ни торжества, ни упрека. Было лишь недовольство тем, что сложилась такая ситуация, что произойдет утечка информации о том, что на заводе секретно работают представители Главного управления НКВД. Но работать все равно надо, как бы ни складывалась ситуация. Вот так бывает тоже. Война далеко, грохочет, полыхает огнем, а завод продолжал гудеть, трудиться день и ночь в далеком тылу. А война все равно пришла. И сюда тоже. К самому заводскому забору, к стенам продуктового склада, как выяснилось, шла не только на фронте, но и здесь, в заводском дворе, в жаркой пыли уральского лета.

Оперуполномоченный городского отдела НКВД Громов ходил по кабинету, потирая руки, то ли от нервного напряжения — ведь ему выпала такая удача, — то ли он уже готовился отрапортовать своему начальству о том, что все заводское руководство замешано в преступных деяниях. И теперь все зависит от допроса вот этого сопливого урки, который сгорбился на стуле, шмыгая носом и подергивая головой.

Буторин сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и с интересом наблюдал за мечущимся по кабинету Громовым. Виктора раздражала эта беготня, но он молчал, понимая, насколько окружающая обстановка действует на задержанного бандита.

Воздух в кабинете был спертым, пахло махоркой и пылью от старых бумаг. Лето за окном, знойное и пыльное, казалось несуществующим миром. Окно, завешенное простыней вместо шторы, как мертвенно-белое пятно в тени нависающего снаружи над окном массивного козырька. Со стены сурово взирал лик вождя. Громов наконец остановился возле стола и достал из коробки папиросу. Ну, угомонился, подумал Буторин с усмешкой. Наблюдая и за молодым уголовником, пребывавшим в состоянии полного отчаяния, и за оперуполномоченным, который теперь стоял, прислонившись к печке, Виктор почувствовал даже какое-то сочувствие к тому, кто сидел на стуле посреди комнаты. Совсем мальчишка, который хочет казаться блатным до мозга костей, а, по сути, шавка, шестерка у воров. Таких оперативники ломают в два счета. Незавидная судьба. Таких колония не исправляет, а ломает до конца. Да и кого она исправляет, если уж быть честным перед самим собой.

Парню было лет двадцать. Щеки впалые, глаза огромные, воспаленные от бессонницы и слез. Рубашка на нем была порвана у плеча, там, где его грубо схватили. Руки, заведенные за спину, все время мелко дрожали, и цепь наручников позванивала об ножки стула. Его звали Веня, Вениамин Рыжов. Свежий след от удара кулаком — заводская отметина — краснел на скуле.

Он только что видел, как в лучах полуденного солнца, у ворот заводского склада № 7, его товарищей — Сашку Боцмана и старого вора по кличке Профессор — скосили пули охраны. Те сухие, отрывистые хлопки выстрелов, крики, падение тел в пыль двора… Картинка стояла перед глазами ярче любого сна. А теперь — эта комната, этот каменный человек за столом и неминуемость, которая давила на грудь, не давая дышать.

Буторин посмотрел на Громова, как тот основательно усаживается за стол, раскрывает папку, достает чистый лист бумаги, берет чернильную ручку. Взгляд оперуполномоченного не злой, не гневный. Он был пустой, как взгляд хирурга перед операцией.

— Итак, Рыжов, — голос у Громова был тихий, ровный, без интонаций. — Повтори-ка еще раз для протокола, кто тебя позвал?

Парень вздрогнул, словно от удара. Губы его дрогнули.

— Да я ж говорил… Мне сказали… Мне сказал Сашка. Сашка Боцман. Он сказал, работа простая. Документы есть, грузовик будет. Надо только погрузить да отвезти на Базарную гору. Долю дадут. Большую долю. Хлеба, сала… консервов американских. Мать… у меня мать с сестренкой голодают. На пайке заводском… — голос его сорвался, перешел в шепот. — Они ж…

— Сашка Боцман лежит в морге с тремя пулями в груди, — равнодушно вставил Громов. — Кто дал Боцману документы? Кто обеспечил грузовик? Кто ждал на Базарной горе?

— Не знаю! Клянусь, не знаю! — Парень дернулся всем телом вперед, стул скрипнул, но тут же замер, и Рыжов опустил голову. Слезы