Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Я никогда не видел, чтобы посёлок пустел так быстро. Женщины бросали ступки прямо на землю, мужики бежали от загонов, кто-то на ходу поднимал ребёнка и совал соседке.

Все бежали вниз, к бухте. Я побежал со всеми.

И только на середине тропы сообразил, что бегу сам. Что на мне нет верёвки. Что никто не смотрит, куда я делся.

Это было первое, что я получил на этом острове бесплатно. Правда, я тогда этому не обрадовался, потому что уже увидел бухту.

Чёлн входил в бухту боком.

Без гребцов. Он просто шёл на прибой, разворачиваясь под ветром, и волна несла его в берег, и по тому, как он сидел, было ясно: внутри вода.

Мужики зашли по грудь и вытащили его на гальку. Я лез вместе с ними, меня оттёрли плечом, но я протиснулся.

В лодке, на дне, в воде по бортам, лежал парень.

Лет семнадцати. Такой же тёмный и худой, как все тут. Живой — я увидел, как дрогнула грудь.

Едва.

Кожа серая. Губы в белой корке. Обгорел так, что кое-где сошёл слоями.

Я сунулся к нему первым, потому что все остальные растерялись, а я нет — у меня в такие моменты, наоборот, отключается всё лишнее.

Пульс. Есть, частый, слабый.

Обезвоживание крайней степени. Двое суток без воды минимум, скорее трое. Руки.

Я взял его запястье, и рука повернулась, и я увидел.

На обоих запястьях, по кругу, шли полосы. Не ссадины, не потёртости — ровные, глубокие, содранные до мяса кольца, одинаковые справа и слева, с чистой ровной кромкой.

Я держал эту руку и чувствовал, как у меня внутри становится очень тихо.

Такое не бывает случайно. Такое не появляется, когда человека мотает в лодке.

Это след от того, что затянуто и от чего долго и сильно вырывались.

Я потянул с него мокрую рубаху.

На груди, посередине, была метка.

Три косые линии, короткие, параллельные. Не рваные — резаные. Нанесённые аккуратно, одна за другой, с одинаковым нажимом, кем-то, кому не мешали и кто не спешил.

Уже подсохшие. Дня три.

Я сидел на корточках в воде и очень медленно поднимал глаза от этой груди на людей вокруг.

Они молчали. Все.

Двести человек — ну, сколько там сбежалось, полторы сотни, — стояли вокруг лодки и молчали, и на лицах у них не было удивления.

Вот что я увидел в первую очередь. Не страх.

Узнавание.

Тисса пробилась сквозь толпу, посмотрела в лодку и села на гальку.

Просто села, куда стояла, в мокрое.

Она не закричала, как вчера. Она смотрела на этого парня, и губы у неё шевелились, и я разобрал только, что она повторяет два слога. Та-вво. Тавво.

И я понял, что она знает его так же, как знала того, кого вчера принесли на носилках. По лицу понял. Есть разница между тем, как смотрят на беду соседа, и тем, как смотрят на свою, — и разница видна на любом языке.

Женщина рядом обняла её за плечи и сказала кому-то через голову длинную фразу, и в ней — я поймал — было слово, которым вчера звали Ниссо.

Я сложил. Они ушли вдвоём.

Ниссо и этот. Вдвоём, на этом самом чёлне, три или четыре дня назад. Вернулся один мальчишка — на берегу, под чужой доской, со сломанной ногой. И вот теперь второй.

С резаной меткой на груди и стёртыми до мяса запястьями.

А между этими двумя точками — трое суток, в которые кто-то держал семнадцатилетнего пацана связанным, аккуратно нанёс ему на грудь три ровные линии и отпустил. Отпустил.

Вот это было самое поганое.

Его не убили. Его вернули.

Я поднял голову и посмотрел на море, и море было тихое, синее и совершенно пустое до самого горизонта.

Я двенадцать лет читал такие вещи, и мне не нужен был язык, чтобы прочесть эту.

Это не нападение. Это письмо.

Ему влили в рот воды.

Не сразу — сначала смочили губы, потом по глотку, и вот тут я, наверное, впервые за два дня почувствовал что-то похожее на уважение к этим людям: они всё сделали правильно, без моих подсказок. Знали.

Он открыл глаза примерно через минуту.

Обвёл всех. Взгляд не цеплялся ни за что.

Кто-то наклонился и спросил.

Он попробовал ответить и не смог — горло не работало. Ему дали ещё воды. Он глотнул, закашлялся, и его приподняли за плечи.

И тогда он сказал одно слово.

Тихо. Хрипло. Даже не сказал — выдохнул.

И оно вошло ко мне с той же секундной задержкой, что и вчера, и развернулось внутри так же спокойно и буднично, как разворачивались все остальные.

Лодочные.

Всего-навсего.

Не «враги». Не «убийцы». Не «пираты» — я потом полгода искал у них слово, похожее на «пират», и не нашёл, потому что его нет, потому что оно им не нужно.

Люди, которые приходят на лодках.

Я стоял по щиколотку в воде среди полутора сотен человек и в первую секунду даже не понял, почему у меня по хребту пошёл холод от такого пустого слова.

А потом посмотрел на их лица.

Толпа начала пятиться от лодки. Не бежать — пятиться, медленно, всей массой, как отступает вода.

Женщина рядом со мной прижала ладонь ко рту.

Мужик, стоявший по другую сторону чёлна, развернулся и пошёл вверх по тропе, не оглядываясь, и почти сразу перешёл на бег.

А Тисса поднялась с гальки, и я увидел её лицо.

На нём не было ни ужаса, ни горя.

На нём было бешенство.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.