Бухта Севастополя - Александр Александрович Тамоников

дальних походов, а так, на рыбалку сходить. Например, на камбузе были только котлы для варки макарон, и оба не работали. Плиты не было. В походах, по слухам, моряки питались исключительно макаронами с соусом из сухого вина и масла. Каюты и отделения для командирского состава не были приспособлены для того, чтобы на корабле совершались длительные переходы. В некоторых местах койки сооружены прямо в коридорах. Где упал, там и уснул. Единственное, что, пожалуй, притягивало взгляд, — это инженерный отсек. Вот там бардака не было. Красиво, как в музее. Ходи, смотри, поди разберись, как все это работает.

Первое время, до оборудования нормального камбуза, питание моряков обеспечивалось несколькими армейскими походными кухнями, почти круглосуточно дымившими на палубе. Парни шутили, что так маскируют линкор. А что? Чем тебе не дымовая завеса? В холодное время, в особенности при минусовых температурах наружного воздуха, в кубриках под палубой полубака, не имевшей изоляции, личный состав находился под сплошным дождем конденсата от обильного отпотевания. Для отдыха служили двух- и трехъярусные койки, размещенные буквально впритык друг к другу в проходных кубриках. Проценко слышал, что после под кубрики отдали даже один орудийный склад. Спать было холодно. Очень холодно.

В сорок девятом году линкор уже поставили в Северный док. Эх. С одной стороны, плавные линии, какой-то невиданный шик. А с другой стороны, даже после ремонта было видно, что «Новороссийск» видал и лучшие времена. Слишком глубокая осадка, все еще сильно обросшее «брюхо». Но через три месяца — линкор уже флагман! Флагман Черноморского флота, и он принимает участие в маневрах эскадры. Славу уже тогда приписали к нему, но на самом деле он видел линкор раньше. Почти все моряки, кто служил на «Новороссийске», так или иначе знали это судно. Специально подбирали тех, кто участвовал в скоростных испытаниях, кто работал на верфях, кто раньше служил на больших миноносцах. Комитеты работали тихо, а значит, все и обо всем знали, но молчали. Почти за год собралась команда, где почти шесть сотен человек были знакомы с линкором. И многие уже стали к нему привыкать. А так-то да. Диво дивное. Скорость выше двадцати семи морских узлов! Это самая высокая скорость, которую мог показать военный корабль. Не было у Советского Союза на тот момент в Севастополе кораблей быстрее. Да и по вооружению линкор хоть и не молод, но самый сильный. Часть орудий оставили итальянские, хотя Проценко лично слышал, что артиллеристы говорили — надо менять. Не дело это — разваренные пушки, рванет. Но пока решили оставить. Часть поставили мощные, советские. Как ни крутил всю эту историю в голове вахтенный Проценко, все было понятно. «Новороссийск» будет флагманом, пока наши не построят корабли, равные ему. А лучше — мощнее, быстрее. Собственная линейка линкоров. Вот мечта главкома Черноморского флота, вице-адмирала Пахоменко. Хотя кто будет спрашивать вахтенного матроса Проценко? А тем не менее и он, и другие моряки считали, что будущее не за большими кораблями, а за маленькими. Маневренными. Как торпедные катера. Но только поставить бы на них большие пушки.

Проценко тряхнул головой. Замечтался. Внезапно ему показалось, что вода за кормой как будто вздохнула. Чуть-чуть изменился ритм, словно к кораблю подплыло что-то большое. Может, рыба какая? Только бы не донная мина. Только бы не мина. Говорят, что их еще очень много на дне осталось. Тральщики работали без устали, но, когда ила больше десяти метров, поди найди, где там мины лежат.

— Лунная ночь, — пробормотала тень в тени кормы.

— Тебе чего не спится? — Проценко узнал судового медика. По правилам, даже если корабль стоял на бочке, фельдшер должен был находиться на борту. В этот раз, видимо, перед парадными смотрами вызвали весь состав. Три медика и санитарка. Зачем столько?

— Да странно все это. Еще вчера должны были всех в увольнительную отпустить, жене обещал, что дома буду. А сегодня всех созвали, — пожал плечами медик, — что-то не то. Не могу понять, но аж свербит между лопатками.

Проценко хотел бы поспорить, да не смог. Действительно, что-то не то. Чутье, пресловутое, не замолкающее с войны чутье. Когда Севастополь обстреливали в течение долгих двухсот пятидесяти дней, Славка был еще мальчишкой. Но работал как мог. Все работали. Конечно, мало кто верил во все эти «бабкины сказки». Чутье, предчувствие, какие-то там тонкие материи. Но… Но на войне молились все. Страшно там было, очень. Самое плохое — если страха уже не было. Тогда, значит, либо тебя уже убили, либо сошел с ума. У всех были свои «звоночки», что-то, что предупреждало «за минуту до». До выстрела, до атаки, до тарана вражеского корабля. У вахтенного Проценко это был звон в ушах. К концу войны он уже научился слушать его и знал, что если звенит тоненько, противно, как комар, то может быть и выговор или там новость какая плохая. А если вот как сейчас, громко, оглушительно, — беги.

Первый взрыв прогремел как раз у того места, у правого борта, где стояли военный фельдшер и вахтенный. Это и спасло жизнь Проценко, которому показалось, что палуба выгнулась дугой от второго, мощного взрыва, который прогремел где-то внутри, во «внутренностях» корабля. Металл обшивки застонал, но фельдшер за минуту до второго взрыва успел толкнуть вахтенного в воду и прыгнуть сам. Но какой-то непонятной оглушенному Проценко силой его спасителя развернуло и яростно ударило об одно из орудий линкора. Он умер еще в полете. Не может человек после того, как его тело сломает вот так, под прямым углом, остаться живым.

Когда фельдшер упал в воду, Проценко показалось, что море кипит, хотя на самом деле его просто немного «лизнул» огонь с палубы.

Но это со стороны кажется, что все произошло слишком быстро. Не вскрикнуть даже. На самом деле в голове матроса пронеслись десятки мыслей, и одна из них была «не спасут» — не будут поднимать корабль. Предупреждали же, что нельзя ставить линкор к Госпитальной стенке[2], слишком много там на дне еще осталось донных мин.

Чудовищная дыра в корпусе старого линкора не оставила шансов выжить матросам, которые ночевали там. Именно в этом месте были те самые новые кубрики. Ребята умерли до того, как успели понять хоть что-то.

Второй взрыв был тише. Звук был очень страшным, похожим на чей-то зловещий шепот. А потом, кажется, громыхнул третий. Или показалось, когда Славка уже медленно уходил на дно вместе с линкором, словно привязанный к нему невидимым канатом.

«Новороссийск» медленно уходил на дно, подобраться к нему близко