Колонна приговоренных - Александр Александрович Тамоников

принадлежала Катажине Кароль — тетке восьмилетней польской сироты Юдиты. Саму Катажину арестовали и посадили в тюрьму за связь с немцами и пособничество фашистскому режиму, а Юдита после смерти своей бабушки Дороты перешла в ее квартиру. Вместе с ней из холодной хаты в квартиру перебрались и три боевых товарища-разведчика — Глеб Шубин, Ренат Астафьев и Анатолий Зубов.

Пани Марта, которая была соседкой Катажины, пришлась по душе Анатолию, хотя он и был младше полячки почти на девять лет. Та ответила ему взаимностью, правда, не торопилась дать советскому парню свое согласие на совместное жительство, тем более, о чем мечтал мечтал сам Зубов, на брак. Хотя согласилась ждать его возвращения после окончания войны. Война — дело непредсказуемое, и кто знает, как все повернется в этой заварухе? Этого никто не мог предсказать. Все чувства к Анатолию полячка держала глубоко в себе, хотя иногда и делилась своими мыслями с Юдитой, которой предложила стать ее приемной дочерью.

Юдита не возражала против и своего удочерения, и откровений пани Марты. Женщина была ласкова и добра к девочке, а приткнуться ей все равно к кому-то надо было, чтобы не попасть в сиротский дом, в котором жизнь и в лучшие-то времена не считалась малиной, а уж сразу после оккупации — тем более. Да и Анатолий нравился девочке. Он был в ее глазах не просто красивым молодым парнем, но человеком с легким, веселым характером и еще другом, с которым она легко находила общий язык и общие занятия.

В общем, по разумению Глеба Шубина, Зубов, Марта и Юдита были бы прекрасной семьей, если бы эти их отношения начались не во время войны, а в мирное время. И хотя, по мнению самого Анатолия Зубова, все еще у него и у этих двух милых его сердцу полячек было впереди, но Шубин тем не менее, не спешил с окончательными выводами. Война, как уже было сказано, — явление непредсказуемое, особенно в отношении судеб людей, которые в этой войне варились, словно в кипящем котле, и не могли знать, что она, эта война, им готовит завтра, тем более — послезавтра. Послезавтра — срок на войне, можно сказать, фантастический и несбыточный.

Именно обо всем этом и думал Глеб, сидя за столом в одиночестве и уставившись в одну точку, когда в комнату вошли Астафьев и Зубов.

— Ты что такой хмурый? — веселым голосом поинтересовался Анатолий. — Подумаешь, не застал меня в квартире. Ну, постучал бы к Марте…

Он резко замолчал, наткнувшись на задумчиво-суровый и не видящий его взгляд Глеба. Подождал ответа, но, когда того не последовало, подошел ближе к Шубину, положил ему руку на плечо, чуть тряхнул его и спросил:

— Глеб, ты чего? Случилось чего? Опять в разведку посылают? Так ведь это и хорошо. Засиделись уже. Радоваться надо…

— Вот и радуйся, — очнувшись от задумчивости, ответил Шубин. — Завтра вечером вся бригада передислоцируется в район гмины Бильча. Приказ командующего 3-й танковой армией генерал-полковника Рыбалко. Ты рад? — поднял он глаза на смутившегося от таких известий Зубова.

— Что, прямо-таки уже завтра вечером и уходим? — выдавил из себя Анатолий.

— Да, прямо завтра в семнадцать ноль-ноль, пока еще не совсем стемнело, выходим в сторону Бильчи, — ответил Шубин и встал. — Ужинать будем? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Я сейчас вернусь. — Зубов, опустив голову, быстрым шагом направился к входной двери.

— Толик, стой! — попытался остановить его Астафьев.

— Пускай идет, — в свою очередь остановил Рената Шубин. — Это нам с тобой, кроме своих жизней, терять нечего. А у него… — Глеб вздохнул, но продолжать не стал. Тут и без всяких слов было все понятно. Даже Астафьев, которому не очень импонировало то, что Зубов так сильно привязался к полячке, промолчал. Не то чтобы Ренат вообще был против серьезных отношений во время войны — даже наоборот, он немного завидовал тем, кто, как, например, танкисты из их бригады — Шура Горохова и Коля Ревунец, — находили свою любовь и судьбу в столь тяжелое время. Они, считал Астафьев, заслужили эту любовь, заслужили считаться семьей, фронтовой семьей. Он и сам был бы не прочь найти себе не просто временную боевую подругу, но жену, с которой бы прошел весь путь до самого Берлина, до самой победы. Если бы, конечно, получилось дойти до того счастливого дня живым.

Но Ренат никак не мог понять, что может быть общего у советского бойца с польской пани. Как эти отношения вообще могут быть и считаться серьезными? Ладно бы, подружились, полюбились и с миром разошлись — война все спишет, но вот так, чтобы серьезно, чтобы ждать окончания войны и, вернувшись в Польшу, создать семью…

— Не понимаю, — решил поделиться он своими мыслями с Шубиным, когда они остались вдвоем. — Не понимаю я Толика, хоть убей. Зачем ему эта пани Марта? Нет, конечно, чувства, любовь и все такое, — торопливо заговорил он, когда увидел, что Глеб что-то хочет ему возразить. — Но ведь он верит, что она будет его ждать и будет надеяться, что он сможет к ней приехать. Ну, приедет он, ну, дождется его она. А что дальше-то?

— Увезет с собой, — предположил Глеб.

— А она захочет? — посмотрел на него удивленно Астафьев.

— Почему бы и нет?

— Ну, не знаю, — развел руками Ренат. — Она — полячка и привыкла жить по своим, польским законам. Ей у нас в Союзе будет тесно и скучно.

— Почему ты так решил? — улыбнулся Глеб. — Погоди, Ренат. Может, ты чего-то не понимаешь? Я, например, думаю, что вернется к ней наш Толик майором и вся грудь в орденах. Так?

— Ну, предположим, так, — кивнул Астафьев.

— А куда он вернется, ты подумал? Какой будет Польша после окончания войны?

— Какой? Свободной.

— Свободной не только от немецких оккупантов, но и от панов, от богатеев. А значит — что? Тут у пани Марты будет выбор — ехать или остаться. Правильно говорю?

— Глеб, я не понимаю, к чему ты клонишь, — посмотрел на Шубина Ренат.

— Да как же ты не понимаешь? — нахмурился Глеб. — Выбор ведь будет не только у пани Марты, но и у Зубова. Он вполне может захотеть остаться в Польше и строить вместе с польским народом на этой земле новую жизнь. Ты об этом не думал?

Астафьев задумчиво почесал затылок. Помолчал.

— Нет, я об этом не думал, — честно признался он. — Мне как-то и в голову не приходило, что Толик решит остаться после войны в Польше, а не вернется в свой… Кстати, откуда он?

Глеб не