Танковая диверсия - Александр Александрович Тамоников

небе, казались ледяными осколками. Каждое движение, каждый вздох отзывался болью в голове. Сознание то уплывало в забытье, где ему чудились голоса, свет фар, ощущение веревок на запястьях, то возвращалось к ледяной реальности леса и ночи. Он боролся со сном, кусал губы до крови, чтобы резкая боль вернула ясность сознания. «Исчезнуть…» — стучало в висках. Он не имел права просто уснуть.

Утро пришло без солнца, серое и промозглое. Влага покрыла его импровизированное ложе. Каждая мышца стонала, голова гудела сплошной монотонной болью. Тошнота вернулась, теперь уже от слабости и голода. Борис выкарабкался из-под еловых ветвей, весь в хвое и смоле, и снова заставил себя двигаться. День был его врагом — в лесу светлее, его могли заметить. Он шел, держась самой чащи, обходя поляны, прислушиваясь к каждому шороху, который могла издать не птица и не белка, а люди, преследователи. Голод сводил желудок спазмами, но о еде не могло быть и речи — только движение, только подальше уйти в лес.

Боль стала его постоянным спутником. Она была в ритме шагов, в стуке сердца, в каждом мигающем пятне света перед глазами. Иногда Когану казалось, что он уже умер и происходящее — его личный ад: бесконечный холодный лес, разбитая голова и одинокая животная необходимость идти вперед, просто чтобы не дать им победить, не дать им убить его. А он должен был выжить. Пусть через боль, через голод, через эту всепоглощающую тошноту. Шел и думал, вспоминал, о чем говорили бандиты, какие упоминали имена. Нужно выявить их связь с немецким агентом. Как они обращались друг к другу. Нет, кажется, ни одного имени или клички он не слышал. Хотя нет, они его везли не просто в лес, а куда-то. Борис вспомнил и даже остановился, прижавшись лбом к прохладному стволу березы. Вспомнил, ими руководит, их послал некий Шура Гагра. Так его называли, и кто-то из уголовников добавил, что Гагра скор на расправу, не любит шутить.

Солнце било в макушку, превращая мир в ослепительное немилосердное марево. Начинался жаркий день, в рот и глаза лезла мошкара, гудели насекомые. Боль в затылке снова начала пульсировать. Нужно перевязать голову, понял Борис. Он не услышал звука ручья, а скорее почувствовал в воздухе влагу. И только спустя пару минут, когда продрался сквозь густой папоротник, то увидел ручей с чистой ледяной водой.

Он пил долго, наслаждаясь влагой, вкусом хрустальной воды. Потом лежал на теплом песке на краю ручья и пил снова. Голова возвращала его мысли назад, и тогда Коган снял рубашку, майку, разорвал майку на полосы и, промыв водой рану на голове, старательно перевязал ее, чтобы защитить от грязи и насекомых.

После утоления жажды снова напомнил о себе пустой желудок. Каждый шаг давался с трудом; казалось, не ноги, а свинцовые колодки шаркали по лесной подстилке. Голова раскалывалась на части. За виском пульсировала тупая живая боль, и с каждым ударом сердца в ушах звенело, а в глазах плясали черные и золотые мушки. Горло было сухим и шершавым, как наждачная бумага, язык прилипал к небу. Снова хотелось пить. Пить и спать. Борис брел, почти не видя дороги, инстинктивно уходя от той страшной просеки, где ему удалось сбежать из машины. Лес гудел в его ушах однообразным убаюкивающим гулом. Сознание то уходило куда-то в темноту, то возвращалось резкой вспышкой: надо идти, идти, идти.

И вот, споткнувшись о корень, он повалился в траву на краю небольшой поляны. В глазах поплыло. Он уперся руками в землю, чтобы подняться, и взгляд его упал на странное движение у опушки. Что-то билось, хлопая крыльями по траве. Приглядевшись сквозь пелену боли, Коган увидел — силок. Примитивная петля из тонкой крепкой проволоки на гибком пруте. И в ней — рябчик. Птица, уже обессилевшая, лишь изредка вздрагивала, закатив глаз с диким испугом.

На мгновение в голове Бориса все прояснилось, будто ледяной ветер пронесся. Голод, звериный и острый, скрутил желудок. Он подполз, движением не мысли, а инстинкта схватил птицу. Теплая, живая, трепещущая. Раздался глухой хруст. Трепет прекратился. Пальцы сами, будто чужие, расстегнули проволочную петлю, высвободили еще теплую тушку. Он привязал ее за лапки к своему брючному ремню. Теперь надо было уйти. Тот, кто поставил силки, мог быть где-то рядом. Охотник. А в его положении любой человек — угроза.

Он поплелся дальше, глубже в чащобу. Мысль о еде жгла его изнутри. Нужен огонь. Нужно спокойное скрытое место. Через час он нашел подходящее — овражек, заваленный буреломом, скрытый от посторонних глаз. Дрожащими руками он достал из кармана брюк спасительную коробку спичек, промокшую насквозь. Спички превратились в бурые кашицеобразные палочки с почерневшими головами. Ни одна не годилась для разведения огня. Он пытался с отчаянным упрямством, раз за разом, пока не растер всю коробку в мокрую труху.

Отчаяние накатило, густое и липкое. Он смотрел на рябчика, висевшего у его пояса. Перья, пух, теплое мясо под ними. Мысль съесть птицу сырой вызывала спазм в горле, но голод был сильнее брезгливости. Он уже взялся было за тушку, но внутренний барьер, тонкая, но крепкая культурная перегородка не позволила. Еще нет. Не сейчас. Солнце поднялось высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь листву, жгли разбитую голову. Борис, почти уже не надеясь, брел, цепляясь за стволы. И вдруг, за очередным поворотом тропы, которая угадывалась под ногами, лес расступился.

На окраине небольшой, давно некошеной поляны стояла изба. Не дом даже, а именно охотничья заимка — низкая, почерневшая от времени, сложенная из толстых бревен. Кривое крылечко. Одно маленькое, затянутое пыльной паутиной окошко. Труба из ржавой жести. Тишина вокруг была абсолютной, мертвенной. Вот откуда тропа, протаптываемая к этому домику годами. Коган замер, прислушиваясь. Ни лая, ни шагов, ни скрипа двери. Только шорох листьев. Подкравшись ближе, он увидел, что дверь приперта не замком, а просто деревянным чурбаком, вставленным в скобы. Знак, что хозяев нет. Трава была высокая, нетронутая. В этом году, по крайней мере, с зимы здесь никто не появлялся. Но это все равно тепло, крыша над головой, сон…

Осторожно, стараясь не шуметь, Коган вынул чурбак. Скрипнула ржавая петля. В лицо пахнуло затхлостью, запахом старого дерева, печной золы и сушеных трав. Внутри было сумрачно. Простая печка-буржуйка, нары, покрытые жестким половиком, стол, пара табуреток. На полке — жестяная кружка, пустая бутылка из-под керосина, скрученный в клубок шпагат. И — о чудо! — на краю стола, будто оставленные специально, несколько спичечных коробков.

Борис бросился к ним, сгреб