Танковая диверсия - Александр Александрович Тамоников

Сосновский задумался. С одной стороны, Потапчук сильно перестраховывался, явно боялся слежки, но, с другой стороны, он почти не скрывал того, что в сетке-авоське. Продукты питания. Он прошел мимо «почтового ящика» и проверил его, а потом, не скрываясь, вошел в дом и вернулся домой.

На следующий день Сосновский в обеденный перерыв «случайно» столкнулся с Зоей — секретарем Потапчука, с которой уже был знаком, и, разговорившись, вытянул из нее информацию. Секретарь сама собирала ему продукты. А навещал Иван Евсеевич одного одинокого пожилого рабочего, который пострадал во время аварии зимой, остался инвалидом. Вообще-то по линии профсоюза многих рабочих навещают, не оставляют, кто раньше работал на заводе, тем более если потерял там свое здоровье. Почему сам заместитель главного инженера лично ходит навещать рабочего, она не понимала. Кажется, Иван Евсеевич считает себя отчасти виноватым в том, что тот рабочий зимой пострадал.

Пришлось Сосновскому снова включать свое обаяние и через профсоюз выяснить, что действительно своих бывших рабочих завод не забывает. А Васильчиков, который в декабре 41-го года, когда завод перебросили в Нижний Тагил, на морозе собирал конструкции ангаров, занимался монтажом станков, сломал ногу. Сложный перелом, в результате которого он остался инвалидом. Посоветовавшись предварительно с Шелестовым, Сосновский отправился домой к Васильчикову. Дверь открыла пигалица лет шести с веснушчатым носом и в цветастом платьишке. Она заявила, что деда нет дома, что дед на работе у себя в конуре, что обедать он не придет, а обедает в конуре, а домой придет только вечером.

Сведения от внучки несколько озадачили Михаила. Выяснив, где находится конура, он отправился на ее поиски. Конурой оказалась деревянная будка возле хлебного магазина. В ней сидел еще не старый мужчина с бородой и с внушительной «козьей ножкой» во рту, который чинил обувь. Беседовать сейчас, задавать вопросы было бы слишком подозрительно, отвлекать от работы человека тоже не хотелось. Присмотревшись к тому, что и как делает бывший рабочий, Сосновский убедился, что обувное дело Васильчиков знает. Работает споро, и заказов у него немало. Навещать такого специалиста, приносить ему продукты от завода? Как-то все это выглядело не очень убедительно…

Сосновский снова позвонил в дверь квартиры в девять вечера. Дверь открыла молодая женщина, которая обувалась в прихожей, а возле нее топтались и шумели две девочки, с одной из которых Михаил недавно познакомился. Женщина крикнула в глубину комнаты, что они уходят и что пришел товарищ с завода. Извинившись, она убежала с девочками, а из комнаты вышел сухощавый мужчина с бородой, опираясь на толстую палку. Прихрамывая, он с доброжелательным видом протянул руку, выслушал, что Сосновский пришел от заводского профсоюза, и пригласил пройти в комнату.

— Мне как-то неудобно, товарищи, — смущенно улыбаясь, говорил Васильчиков. — Оно, конечно, производственная травма и все такое, да только время какое сейчас. Каждый последнее для победы отдает, для фронта. Ну, случилось, так чего ж теперь. Я вот и Ивану Евсеевичу благодарен от всей души, что навещает, девчонок балует. Да только не стоит, я ведь и сам могу прокормиться, и дочь моя с внучками не голодает. На фабрике она работает.

— Ну вы нас тоже поймите, мы от имени государства вам помогаем, это же власть наша так распорядилась, — пытался выкрутиться Сосновский. — А Потапчук душевный человек, добрейший. От чистого сердца все делает. И часто он вас навещает?

— Да когда как. Бывает, что и часто, когда рыбки подбросят там по линии профсоюза, консервы там разные. А когда по месяцу не приходит. Я уж думаю, хорошо, что не стали из-за меня дергать такого человека. А он вот опять…

— А когда Потапчук в последний раз приходил, кроме вчерашнего дня?

— Так вот недавно… — и Васильчиков назвал ту самую дату, когда пропал Коган. — Сгущенное молоко он по случаю достал, вот внучек моих и забежал побаловать.

…На квартире Сосновский до полуночи ждал Шелестова, и когда тот пришел, сердце снова сжалось. Никаких сведений о Борисе не было. Звонил Буторин и сказал, что пока ничего не известно и никаких следов. Сосновский рассказал о своем открытии, беседе с секретарем и рабочим, которого иногда навещает Потапчук.

— Значит, он проверял «почтовый ящик» в тот день, когда туда отнес послание Федоров, — сделал вывод Максим. — Это очевидно. Получается, что Потапчук принимает «почту». А вот кто он? Тоже посыльный или сам агент? Есть идеи?

— Есть, — кивнул Сосновский. — Его секретарь Зоя. Надо с ней поработать. Было бы проще в открытую просить ее помочь нам, но она деваха далекая от комсомольских дел, любительница легкой красивой жизни.

— И?..

— Она кое-кого в заводоуправлении снабжает дорогими американскими нейлоновыми чулками и духами. Жен, конечно, заводского начальства.

…В кабинете, которым раньше пользовался оперуполномоченный Громов, по-прежнему пахло пылью и куревом. Мрачные, давно не крашенные стены, тягостная тишина и мерное, выводящее из себя нервное тиканье часов на стене. Сосновский сидел за столом, покрытым потертым зеленым сукном, и старательно, как настоящий актер давил на Зою твердым, непроницаемым взглядом. Молодая женщина сидела перед ним, натягивая на пухлые колени короткую юбку, глаза секретаря бегали по стенам. Она никак не могла справиться с собой. Дикая, непонятная метаморфоза случилась с этим милейшим, учтивым, всегда благодушным и, чего греха таить, симпатичным мужчиной. И вдруг он оказывается не инженером из Москвы, а сотрудником НКВД, да еще из центрального аппарата, прямо с Лубянки. Зоя теребила пальцами край юбки и еле дышала от страха.

— Зоя Петровна, — начал Сосновский, и его голос прозвучал удивительно мягко, почти отечески, — вы понимаете, какое сейчас время. На фронте льется кровь, а здесь, в тылу, мы куем оружие для нашей победы. Каждый винтик, каждый чертеж — это жизнь или смерть нашего солдата.

Девушка кивнула, не поднимая глаз. Она знала это лучше многих — каждый день видела измученные лица рабочих, слышала гул цехов, работавших круглосуточно.

— Ваш непосредственный начальник, товарищ Потапчук, — строго продолжил Сосновский и неожиданно сделал паузу, — вызывает у нас определенные вопросы. Есть основания полагать, что через него или с его помощью на заводе происходят неприятные вещи, которые принято на языке закона называть вредительством. А может быть, это и измена Родине, но мы пока еще не разобрались.

И тут в Зое что-то изменилось. Она вдруг резко подняла голову. В ее широко распахнутых глазах отразилось непонимание, смешанное с возмущением. В глубине души Михаил даже порадовался за эту женщину, за ее гражданскую позицию.

— Товарищ Потапчук? Иван Евсеевич? Но он… он