Трофей из преисподней - Александр Александрович Тамоников

— Этому — да, — ответил Буторин, — но в других областях вы профан. Вы думаете только о гипсе, пользе месторождения, запасах сырья. А дело-то совсем в другом. Плевать хотели фашисты на запасы гипса. Их интересовали только горизонтальные выработки, их схема, координаты. И дело в том, что они уходят под город. И когда враг подойдет к границе Сталинграда и начнутся городские бои, они по этим выработкам, схемы которых вы им передали, проберутся в тыл наших войск и ударят сзади, в спину. Погибнут многие, а город будет захвачен, и дорога на Кавказ врагу будет открыта. А там нефть, там редкие полезные ископаемые, там вольфрам и молибден. Там все то, что сейчас у врага истощилось до того, что он уже не сможет сражаться, противостоять Красной армии. А вы ему дорогу к стратегическим ресурсам открываете. И фашисты ударят по нам с новой силой. Вот такая вот картина маслом получается, Аристарх Максимович!

— Горизонтальные разработки? — медленно повторил ученый и с широко раскрытыми глазами уставился на оперативников. Потом тихо сказал, опуская голову: — Но я же ничего такого не знал. Даже не мог и предположить…

— Вот вроде бы умный вы человек, — Сосновский поднялся возле костра, отряхивая руки, — тут демонстрируете просто восхитительные недальновидность и в какой-то мере даже глупость. Вы уж извините меня за прямоту. Немцы несколько разведывательно-диверсионных групп бросают на ваши поиски и на поиски этих архивов под старой обсерваторией. Они стольких людей положили во время этой операции, парашютистов забрасывали, вас искали, шантажировали, про вашу семью все разузнали. И все для того, чтобы вы им подсунули ничего не значащие материалы? Думаете, что они круглые идиоты?

— Идиот только один, — пробормотал Витольд. — Это я идиот.

— Ну а теперь давайте разбираться, что вы успели передать немцам и что там было важного.

— Как раз там ничего важного и не было. Важное я нашел, но не забирал из склепа. Оно не интересно геологам, а только, может быть, краеведам, историкам. Вот я и не тронул записи. Я не понимал, зачем они немцам, а передал я только общие схемы без привязок к местности. Тем более что основная часть входов и выходов из штреков завалена, взорвана умышленно еще в те годы, когда заканчивались работы. Могли же люди туда войти и заблудиться, домашние животные, вот их и закрывали по окончании работ. Найти без карты невозможно. А этих карт у немцев нет. У них есть только, как бы это сказать, общая идея.

— И все же немцы вас почему-то потащили за собой, не отпустили и не застрелили. Для чего вы им нужны?

— Теперь я понимаю, что как раз из-за того, что я знаю координаты и привязки к местности у нескольких входов в горизонтальные штреки, — задумчиво посмотрел вдаль геолог. — Теперь понятно. Вероятно, я проболтался об этом, хотел как-то обезопасить семью, подчеркнуть свою значимость.

— А теперь самое главное. — Буторин подсел поближе к геологу и посмотрел ему в глаза. — Теперь подумайте и скажите: если немцы узнают об этих нескольких входах, если они их найдут, определят из схем, они по ним остальные смогут найти? Как раз имея общую картину, которую вы им передали, исходя из общей схемы?

— Думаю, что смогут, — убитым голосом ответил ученый. — Вы же сами говорите, что они не дураки. У них тоже есть специалисты в этих областях.

— Отлично, — восхитился Сосновский. — Действительно, картина маслом, как ты это назвал, Виктор. У наших схемы этих входов нет, а у немцев, можно сказать, есть.

— Они есть только в моей голове, — горячо отозвался Витольд. — Я их помню и могу на карте указать и на местности. Но я их немцам не давал. Товарищи, я очень опасен. Они же под пытками или наркотиками могут у меня узнать то, что им нужно. Застрелите меня!

— Чего? — Сосновский уставился на геолога. — Вы спятили?

— А что. — Коган пожал плечами и, подойдя к костру, взял свою банку с тушенкой. — Не исключено, что это в какой-то момент может оказаться и единственным выходом. Давайте поедим и двинемся дальше. А то нас выследят и шлепнут всех. А на голодный желудок умирать мне не хочется.

Воздух, раскаленный за день, остывал медленно, пах пылью, полынью и далекой гарью. В черной пасти бронетранспортера, трофейного бронетранспортера, стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь урчанием двигателя и скрежетом гусеницы, которую наспех чинили на закате. Спали по очереди, и сейчас, когда до рассвета оставалась пара часов, оперативники снова двинулись в путь, не включая фар. Ехать приходилось почти на ощупь, чтобы не выдавать себя. Группа искала путь на восток, чтобы пробиться через линию фронта, но то и дело натыкалась на войска, на контрольно-пропускные пункты, небольшие гарнизоны.

Последние дни они двигались на восток, к линии фронта, выдавая себя за отставших или выполняющих особое задание. Немецкая спесь и барственная небрежность Сосновского, знавшего язык, творили чудеса. Они миновали блокпосты, отвечали на вопросы, даже получили канистру бензина от обер-лейтенанта, искренне уверенного, что помогает своим.

Но с каждым часом дышать становилось все тяжелее. Дороги, ведущие к Сталинграду, превратились в пульсирующие артерии войны. Бесконечные колонны танков, орудий, грузовиков с пехотой ползли на восток. Воздух гудел от «юнкерсов». Земля содрогалась. Они — крошечная щепка в этом стальном потоке, несущемся к Волге.

— Не пройти, — тихо, но четко произнес Буторин, гася фонарик под брезентом в кузове бронетранспортера. — Все мосты, все переправы, все дороги забиты. Они там как саранча. Любой контроль будет двойной, тройной. Нас просто сомнут, не спросив документов.

Витольд поднял испуганное лицо. Геолог нервничал эти сутки больше других, осознав после приведенных доводов оперативников, что же он на самом деле натворил.

— Что же делать, товарищ майор? Мы не можем… Я не могу… — Он потряс в воздухе рукой, как будто хотел стряхнуть с нее что-то мерзкое, липкое.

Буторин поднялся в кузове и, взявшись за броневой лист, стал смотреть в ночную степь. Коган выбрался с переднего сиденья в кузов и встал рядом. Через минуту он указал рукой вперед. Там в ночи светились огни фар. На восток шла армейская колонна вермахта. Еще одна. Сосновский свернул к небольшой группе деревьев и остановил бронетранспортер.

— Ты что, Миша? — спросил Буторин, нагнувшись к Сосновскому.

— Мотор греется. Пусть остынет. Лучше до рассвета переждать. Масло проверить, в радиатор воды долить. Заодно с картой разберемся, решим, куда путь держать. У меня такое ощущение,