За спиной войны - Александр Александрович Тамоников

— Не совсем. То есть да, он может стоять за всем этим, но его не было там, это сделала группа мужчин во главе с… — мужчина задумался и опустил голову.

Виктор посмотрел на него и заметил, что на шее у него висит крестик. Как странно в современных реалиях видеть верующего человека, да еще и с такой темной жизнью.

— Человеком по имени Василий?

— Да, да, — закивал Петр. — Василий Гнович, он во время оккупации на заводе служил, всю его семью расстреляли под конец, когда только наши стали заходить в город. Всех — и дочку маленькую, и жену, и сестренку младшую, и родителей. Никого не оставили тогда, кроме него.

— Но… За что? И что же, он мстит теперь нашим?

— Думаю, он у них на крючке. Может, этот Григорий как раз его запугал. У него много связей, это видно. Вы же знаете, как оно бывает?

— Нет, расскажите.

Петр потер подбородок.

— Мы так… Вычисляли из оставшихся, кто продался врагу, а кто — нет. Были те, кто действительно идеологически настроен — таким мозги легче всего, оказалось, промыть. Как немцы это делали? Они находили тех, кто был обижен нашими властями еще там, в двадцатых, тридцатых, — сыновья священников или кто-нибудь такой, кто грех совершил, ему за это по шапке дали, а он вместо того, чтобы начать новую жизнь, стал обиды таить и всех ненавидеть вокруг. И когда немцы в сорок первом пришли в наш город, эти обиженные судьбой сразу вылезли из своих нор и давай вершить правосудие — Яновецкий как раз из таких был. Я его сразу не приметил, а так бы задушил еще в первые дни после ухода немцев своими руками, но я думал, что он мертв, ведь когда фрицы, поджав хвост, удирали от наших «катюш», этот оставался в городе. Я думал, что… Когда здание полицейского участка взорвали, он остался там тоже и теперь погиб. Но нет, — Петр как-то горько усмехнулся. — Крысы остаются в своих норах и рано или поздно вылезают, как я убеждался не раз.

— Ну и ну, — ответил Виктор на такое откровение. Ему нечего было сказать — такие истории он начинал слышать все чаще. — Какой мотив может быть у него?

— Вам важен мотив, товарищ капитан? Вряд ли вы его найдете, даже мне не удалось всей истории Яновецкого узнать — архив ведь давно сожжен, а особенно фашистский. Почти умело замели следы, да так спешили, что не все успели спрятать.

— Значит, он идеологически настроен, — заявил Виктор, высказывая догадку.

— Верно, — кивнул Петр. Он достал из кармана пальто пачку сигарет и предложил Виктору. Они закурили, и мужчина продолжил: — Когда мы поняли, что город осажден, а эти везде начали пихать свои свастики, они сразу стали приглашать пособничать им народ. Сначала миленько так, мол: «Заходите, приходите, мы вам дадим работу на фабриках, которые мы же вам и разрушили, мы откроем новые магазины, дадим вам карточки и лицензии, вы сможете заниматься своим трудом, как и раньше». Когда они поняли, что никто на такое не купится, то пошли угрозы. Уже под дулом пистолета всех обыскивали, вытаскивали и тащили в комендатуру на регистрацию и затем на работу. Кого-то расстреливали. Много кого, поскольку смоляне — это не те люди, которые так просто сдаются врагу. Наши мужчины вообще чуть ли не все поголовно пошли в партизаны и с началом оккупации поселились в лесах. Потом к ним и их жены с дочерями присоединились. Но… — он пожал плечами и как-то странно дернул щекой. Только сейчас Виктор заметил у него на лице шрам, проходящий через всю скулу. — Были и те, кто, наоборот, с распростертыми объятиями бежал к врагу. Таких брали в полицаи. Вы думаете, у них были функции такие же, как у наших милиционеров? О-о-о, как бы не так! Задачей полицаев было гонять нас до посинения зимой и покраснения летом, пока мы не выдохнемся. Они следили за порядком. У нас был комендантский час, и всех, кто его нарушал, расстреливали именно полицаи. Находили тех, кто недоволен такой властью, и снова убивали. Грабили. Насиловали. Воровали у нас последние крохи и краюхи хлеба.

— Этот Яновецкий был у них главным, предводителем? — уточнил Виктор.

— Нет, — Петр мотнул головой. — Если б, да он тот еще трус. Его так, по мелким поручениям обычно отправляли. Зато он много бесчинств творил. Мог останавливать телеги с деревенскими жителями, едущими на наши базары, чтобы продать там хоть что-нибудь, людей убить, а все, что у них было, себе забрать. А евреи… Об этом лучше не спрашивайте. Все доказательства, которые есть у меня на него, в этом конверте. Их немного, но, думаю, Князев обрадуется, когда вы их ему предоставите. А еще лучше…

Здесь Петр замолчал и посмотрел куда-то в сторону.

— Что еще лучше?

— А еще лучше, если принесете ему его голову, — Петр как-то странно посмотрел на Виктора, и капитан увидел в этом холодном взгляде какой-то огонь, который нередко замечал в бою у солдат, готовых ринуться в бой и отдать себя без остатка отмщению. Петр посмотрел на него так пару секунд, а затем расслабился. — Ладно, я шучу.

Он улыбнулся, но Виктор оставался настороже.

— Да ладно вам, что вы. Такие предатели, как он… Просто я не считаю, что расстрел — это то, что они заслужили. Для таких, как Яновецкий, расстрел просто милость Господа.

— Вы прямо говорите так, будто мы должны вернуть гильотины, как это еще делают во Франции, — осторожно произнес Крылов, пряча конверт в кармане.

— Может быть, может быть. Но не мне судить. И, на самом деле, не вам. Ваша работа ведь заключается в том, чтобы поймать преступника?

— Так точно, — Виктор кивнул и улыбнулся. — Я не карающая рука в этой системе, а рука, ловящая и приводящая к правосудию.

Что-то странное теперь связывало его с Петром, который начал раскрываться с самой неожиданной стороны. А может, вся его жизнь была полна опасностей, от которых он пытался скрыться, но прошлое его всегда держало в ежовых рукавицах. Немного подумав, Виктор решил не прерывать их разговор и спросил: — А что вы делали во время оккупации и почему решили объявиться только сейчас?

Петр изменился в лице и как-то совсем строго посмотрел прямо в глаза капитану. Он ответил медленно, взвешивая каждое слово и как будто вкладывая в него особый смысл. Словно он тысячу раз задавал себе тот же самый вопрос и каждый раз оправдывал себя этим ответом.

— Я не мог подвергать свою