Хеллоу, Альбион! - Алексей Хренов

Так рейд на Францию для новоиспечённых командос начался с энергичной пробежки в полной выкладке от порта к аэродрому.

Вечером двадцать четвёртого июня в домик расслабленных флотских пилотов ввалилась толпа разгорячённых, злобных после кросса по городу и вполне себе вооружённых мужчин.

— Кто здесь командир летающей лодки? — хрипло поинтересовался лейтенант Барретт, доставая из кармана свою грозную бумагу. — Она нам срочно нужна. Вот предписание.

— Салага! Смело засунь его себе в задницу! — Граббс даже не попробовал повернуть голову на звук.

Через пятнадцать минут Лёха почти пинками гнал к самолёту плюющегося и ругающегося последними словами Граббса.

— Ни дня покоя для заслуженного дедушки флота! Ни грамма почтения! — возмущался тот, впрочем осторожно оглядываясь на толпу вооружённых коммандос.

Настоящие причитания начались, когда выяснилось, что в «Валрус» собираются аккуратно упаковаться сразу двенадцать милитаристов вместе с тяжеленными наборами по лишению жизни себе подобных.

Вспомнив, как когда-то в давно уже почти забытой Испании они упаковывали Старинова в «Шторьх», Лёха усмехнулся и со знанием дела принялся деловито сортировать барахло коммандос.

Тем временем в баки залили примерно половину топлива, и, услышав, как захлопнулся лючок, Лёха спокойно попросил Граббса наконец заткнуться, пообещав в противном случае лишить его сигарного довольствия на ближайший месяц.

— Кокс! — трагически объявил он. Надо отметить, обращение «Салага» незаметно трансформировалось в «Кокса». — Ради двух лишних тел мы недоливаем полбака и будем возвращаться через Ла-Манш на этом нелепом корыте, шепча всю дорогу «Господи, пронеси нам посильнее». Может, всё-таки просто выкинем этого, этого и вот этого за борт?

Ровно в час ночи «Валрус» тяжело разбежался по полосе аэродрома Шорэм под Брайтоном и взял курс на французский берег, лежавший в ста пятидесяти километрах впереди.

24 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

Надо признать, при всей своей скандальной натуре Граббс вывел их на место ювелирно. «Валрус» тихо выскользнул из темноты, пару раз мягко шлёпнул поплавками по воде и аккуратно ткнулся в песчаный берег. Сразу за дюнами поднималась густая тёмная роща. Даже в ночи было видно, что она тянется далеко вглубь и, как уверял Граббс разведчиков, выходит почти прямо к аэродрому.

— Давайте, шевелитесь, туристы проклятые, — бурчал Граббс. — Курорт. Купальные принадлежности не забываем, лодка ответственности за пропавшие сигареты не несёт!

Коммандос один за другим посыпались за борт. Вода была по колено, но никто особенно не жаловался. Люди быстро собрались, проверили оружие и, пригибаясь, побежали к дюнам.

Хиггинс водил стволом пулемёта, готовый накрыть огнём весь этот тихий французский пейзаж.

Но тёмный берег хранил молчание. Ни крика, ни выстрела, ни даже лая собаки.

Через несколько секунд последняя фигура исчезла в траве на гребне дюны.

— Давай, заводи свою керосинку! Кина не будет, — заметил Граббс.

Лёха осторожно развернул самолёт, и «Валрус», тихо шлёпая поплавками по воде, начал отходить от берега на самом малом газу. Шуметь не хотелось.

Берег постепенно растворился в темноте. Впереди лежал чёрный Ла-Манш.

— Ну что, рули вот туда, напротив реки станем в море на якорь, оттуда весь аэродром будет виден, — сказал Граббс. — Мы вполне за рыбацкую лодку сойдём.

Лёха кивнул. Начинались самые длинные полтора часа ожидания.

24 июня 1940 года. Ле-Туке, побережье Ла-Манша, оккупированная Франция.

Коммандос лейтенанта Барретта бежали сквозь лес. Лес был самый что ни на есть культурный, французский — аккуратные дорожки, подстриженные кусты и ощущение, что где-то рядом обязательно должен появиться садовник с ножницами.

Через десять минут они вышли к зданию огромного отеля «Роял Пикарди».

Построенный в 1930 году, он сразу получил титул «самого большого и роскошного отеля в мире». Девять этажей, пятьсот номеров — и в каждом собственная ванная, что тогда считалось почти неприличной роскошью. Полсотни апартаментов с десятком комнат, некоторые даже с личными бассейнами. Подогреваемый бассейн, хаммам, сквош, мини-гольф, телефоны во всех номерах и гараж на сотню автомобилей. В общем, место, где обычно отдыхали махараджи, кинозвёзды и прочие люди, у которых деньги заканчивались гораздо позже, чем фантазия.

Разведка уверенно называла этот дворец немецким штабом.

На месте выяснилось, что отель пуст, тих и аккуратно заперт — словно богатые гости вышли прогуляться и забыли вернуться. Огромный пустой дворец молча стоял в темноте, смирившись и ожидая новых хозяев.

Лейтенант коротко посовещался с сержантом, раздал несколько тихих распоряжений, и группа бегом двинулась дальше — к аэродрому, который находился примерно в километре от отеля, расположенного вдоль широкого устья реки.

На полпути из темноты навстречу группе внезапно вышли два курящих и болтающих немецких часовых, и на их лицах на мгновение успела вспыхнуть тревога, руки потянулись к болтающимся на ремне винтовкам. Один даже успел выронить сигарету и вдохнуть, собираясь что-то крикнуть, но, видимо, не нашёл подходящих слов.

Через секунду лес снова стоял тихий и спокойный, а коммандос, аккуратно уложив возникшую проблему в траву и вытерев штыки о серые кители, без лишнего шума продолжили свой бег.

* * *

К полуночи в офицерском домике аэродрома уже царило то редкое состояние, которое немецкие пилоты обычно называли «товарищеским ужином», а окружающие — просто хорошей пьянкой.

На столе стояли бутылки французского вина, патефон хрипло крутил какую-то довоенную шансонетку, а рядом, смеясь и перебивая музыку, спорили и галдели лётчики. Француженки, которых кто-то ловко привёл из ближайшего городка, сидели между ними, как живые украшения вечера, и время от времени поднимались составить компанию немецкому кавалеру в танце.

Мельдерс, уже изрядно повеселевший, поднимал бокал за бокалом — за победу, за авиацию, за прекрасных французских дам и чтобы они не выскальзывали из немецких рук, а иногда и просто за то, чтобы завтра всем снова удалось проснуться.

Тосты становились всё короче, смех — всё громче, а патефон, кажется, уже третий раз подряд пытался сыграть одну и ту же пластинку, слегка запинаясь на самых весёлых местах.

* * *

Аэродром лежал впереди в темноте, освещённый редкими фонарями и ленивыми огнями по краю полосы. За проволочным ограждением стояли самолёты — несколько тёмных силуэтов, аккуратно выстроенных крылом к крылу, словно стая крупных птиц, решивших переночевать прямо на поле.

Коммандос лежали в высокой траве у края лётного поля и молча наблюдали.

Лейтенант Барретт осторожно поднял голову, всмотрелся в стоящие машины и тихо сказал:

— Вон тот. Ближний. Минируем на