Трофей из преисподней - Александр Александрович Тамоников

вижу, так это какую-то деревушку, хуторок какой-то. Рефлекс — видишь жилье, сразу жрать хочется. Понимаешь, что фашисты всех обобрали до нитки. Сами видели, как они села грабят. А все равно рефлекс остался. Так и кажется, что из трубы дымок завьется, пирожками запахнет.

— Может, замолчишь уже, — простонал Буторин. — От твоих фантазий пустой желудок в трубочку сворачивается.

— Молчу, — примирительно поднял руки Сосновский. — Молчу, как статуя.

Балагурил Михаил не случайно. Он пытался подавить страшные воспоминания. Уныние от увиденного в кратере рядом с веткой железной дороги оставило тягостное впечатление у всех. И тем более что они ничем не могли помочь этим людям. Только если открыть огонь и умереть рядом с ними. Но и после ряда шуток, которые он отпускал, на душе легче не становилось.

— Маршрут такой, — заговорил Сосновский уже серьезно. — Спускаемся в балку, обходим стороной хутор, а потом вдоль речушки до самой Волги, если получится. Обычно в пойме рек и растительность погуще, и рельеф посложнее. Если что, есть где спрятаться. Может, удастся рыбы наловить.

— Ладно, видно будет, — отозвался Буторин.

— Мы в экспедиции рубашкой ловили, — неожиданно вставил Витольд. — Кажется, помню, как именно. Можем попробовать.

— Ага, заодно и рубашки постираем, — хмыкнул Коган. — А то сейчас от нашего запаха вся рыба разбежится по реке.

Они шли около часа уже по самой балке, озираясь и стараясь держаться поближе к невысоким деревцам, которыми балка поросла. Но ниже было видно, что растительность будет гуще, деревья повыше. И в этот момент все услышали звук мотоциклетных моторов. Коган, идя впереди, снова поднял руку и прислушался. Велев всем замереть и опуститься на землю, он прошел немного вперед и снова прислушался.

— Там дальше и в стороне, — сказал он, вернувшись к товарищам. — Один или два мотоцикла. Пока не опасно. Пошли.

Но чем дальше оперативники шли, тем громче слышался звук моторов. В балке, глубоко врезавшейся в рыжую от солнца землю, еще сохранялась ночная прохлада, пахло сухим ковылем и нагретым камнем. Именно сюда собирать хворост для растопки пришли две хуторские девушки. Одна невысокая худенькая, другая крупная, с красивой фигурой — настоящая донская казачка. Их платки были белыми пятнами в серо-зеленом мареве балки. И Коган сразу увидел девушек, обратил внимание, как они мечутся. И только потом Борис понял, что происходит. Когда оперативники услышали, как внезапно тишину разорвал утробный гул мотоциклетных моторов, с обрыва, поднимая тучи пыли, скатились два «цундаппа». А на них четверо немцев в запыленных мундирах. Увидев девушек, они радостно закричали от возбуждения. Две бабы! Начальство далеко, кругом ни души.

Мотоциклы, словно стервятники, начали кружить вокруг перепуганных девушек, загоняя их в центр пыльного круга. Девушки, прижавшись друг к другу, метались, как затравленные зайчата, а немцы хохотали, наслаждаясь их ужасом. Один из солдат, рыжий и веснушчатый, спрыгнул с коляски и грубо схватил худенькую девушку за руку, заломив ее за спину. Она вскрикнула, пытаясь вырваться, но он лишь сильнее сжал ее запястье, притянул к себе, хохоча ей прямо в лицо.

Тем временем ефрейтор, крупный мужчина с обветренным лицом, подошел ко второй девушке. В его глазах горел плотоядный огонь. Он что-то сказал на своем гортанном языке и рванул девушку за воротник платья к себе. Казачка отчаянно забилась, но немец, не церемонясь, потащил ее к ракитовым кустам на краю балки. Упав на колени, он придавил несчастную своим весом к земле. Раздался противный звук рвущейся ткани — его толстые пальцы вцепились в ворот платья и дернули на себя. Девушка закричала, пыталась бить насильника, но ее крик утонул в сдавленном хрипе — ладонь ефрейтора закрыла ей рот.

Ошарашенные оперативники наблюдали за происходящим, находясь в зарослях терна на другом склоне балки. Накануне они видели, как в старом известняковом карьере фашисты расстреливали женщин, стариков и детей. Эта картина выжгла в их душах все сомнения и жалость. И сейчас, видя очередное зверство, они не могли остаться в стороне. Молча, обменявшись красноречивыми взглядами, они приготовились.

Атака была молниеносной и беззвучной, как удар кобры. Сосновский сзади подкрался к солдату, державшему вторую девушку возле мотоциклов. Заведенные двигатели мотоциклов мешали немцам услышать, как к ним подкрадываются русские. Михаил одним точным движением провел по его горлу лезвием финки. Немец, не издав ни звука зажал горло руками и, захлебываясь собственной кровью, осел на землю, выпуская руку девушки. Почти одновременно Коган одним броском преодолел расстояние до второго немца. Тот все же успел обернуться, почувствовав опасность, но оперативник перехватил непроизвольно поднятую для защиты руку немца и резко вогнал лезвие ножа ему под сердце. Надавил и свалил мотоциклиста на землю, резко выдергивая из трупа свое оружие.

Ефрейтор, услышав шум, уловив энергичное движение возле мотоциклов, мгновенно вскочил и поднял автомат. Он двигался очень быстро, и никто из оперативников не успел бы к нему приблизиться с холодным оружием, чтобы расправиться с врагом бесшумно. Видя, что его товарищи не успевают, Буторин поднял пистолет и свалил ефрейтора одним выстрелом. Пуля угодила немцу в висок, и он повалился на траву, заливая ее кровью.

Четвертый, самый молодой, почти мальчик, сидевший за рулем второго мотоцикла, увидев смерть своих товарищей, в ужасе вскочил с сиденья мотоцикла, упал и с истошным криком побежал вверх по склону балки, отчаянно цепляясь за сухую траву. Сосновский, стиснув зубы, бросился догонять немца. Солдат бежал быстро, наверняка смертельный ужас придавал ему сил, но Сосновский настиг его на самом гребне, когда тот уже почти скрылся в ковыле. Молодой солдат, обернувшись и увидев преследователя, упал на колени. Его лицо было искажено животным страхом.

— Пожалуйста, не убивайте! — захлебываясь слезами, шептал он. — Я им ничего не сделал! Клянусь! Не убивайте!

Сосновский остановился перед молодым немцем. Он видел чистые голубые глаза, дрожащие губы. Этот парень, возможно, и вправду еще не успел совершить зло. Но он пришел сюда, в чужую страну и с оружием в руках. Он сегодня не принял участия в преступлении, не насиловал девушек. Но он просто не успел, он хохотал вместе с другими, и, если бы ефрейтор ему позволил, он бы с радостью и наслаждением присоединился к насилию над беззащитными русскими девушками. Это был враг, захватчик, он пришел вместе со всеми, чтобы убивать, захватывать, насиловать. В ушах Сосновского все еще стоял плач людей из карьера и перед глазами была девушка-казачка, с которой срывали платье. Он видел, как этот «невинный» мальчик смеялся, кружа на мотоцикле вокруг перепуганных девушек. Он был частью машины, растоптавшей его страну.

Сосновский поднял пистолет. В глазах немца застыла мольба.