За спиной войны - Александр Александрович Тамоников

в том, что, видимо, в состоянии наивысшей точки горя избавился от вещей своей семьи, чтобы не напоминать ими о том, как он их потерял. — Тогда посплю на полу, у вас найдется что-нибудь постелить?

— Да, конечно, — ответил он. — Разместим.

— Вы же не против, что я у вас останусь? Это всего на несколько дней, не думаю, что что-то может задержать нашу операцию на большее количество времени.

— Конечно, нет. Я все понимаю и, честно говоря, сам хотел вам предложить, но не надеялся, что вы согласились бы расставаться со своей командой, а тем более что сами предложите такой вариант.

— Моя команда… — Виктор кашлянул. — Да, расставаться с нею тяжело, но каждый теперь занят своим делом. Да и мне пора тоже наконец привести нашу группу к какому-то результату уже, не буду же я вечно надеяться на вашу доблестную местную милицию.

Петр улыбнулся. Возможно, все не так уж и мутно с ним, и Виктор сможет действительно добиться лучшего результата, чем если будет постоянно ждать каких-то действий от Титова и его подразделения.

К глубокой ночи Виктор Крылов уже начал привыкать к новым условиям жизни в доме информатора. Петр хоть и жил скромно, тихо и в вечной тени, оказался на редкость гостеприимным хозяином. Разобрав коробки в одной из комнат, которые, как оказалось, лежали на старой кровати, Петр расстелил ее и таким образом предоставил Виктору целое отдельное помещение. Сам хозяин дома спал в гостиной, которая переходила в маленькую кухню. Он объяснял это тем, что привык всегда все иметь под рукой, а весь хлам, который должно было спрятать в долгий ящик, хранился в комнатах, в которых теперь некому было жить. Так и получилось, что со стороны входной двери открывался вид на две дальние комнаты, одна из которых была спрятана за деревянной дверью — в ней теперь и жил капитан, а вторая использовалась как погреб.

С левой же стороны стоял диван, напротив него печка с образом Христа, прислоненным к ней, а дальше два стола: маленький и побольше. На маленьком, видимо кухонном, стоял мешок картошки, лежали пара луковиц и еще что-то, что Виктор при первом взгляде не разглядел. Большой же стол, за которым они сидели и обсуждали дальнейшие планы в прошлый раз, был главным. На нем и сейчас ничего не лежало — только, может, пачка сигарет Петра да спички, чтобы их зажечь. Где-то в углу комнатки, у самых стен, на тумбе стояла банка с водой и пустой железный таз. Должно быть, где-то недалеко, судя по пустым ведрам, был колодец, который немцы не успели разбомбить или отравить, а может, уже успели вырыть новый местные жители.

Виктор, все еще привыкавший жить не в землянках или вырытых траншеях на стылой почве, посчитал такие условия жизни шикарными. Впрочем, даже их квартиру он считал верхом жилищных условий — тут ведь было все: и кровать, и мебель, и сквозняк не был пронизывающим ветром, пробирающим до костей. В общем, простому солдату, коим до сих пор считал себя Крылов, было не на что жаловаться, и он о таком даже мечтать не мог.

Глянув в комнате на лампу, висящую под самым потолком, Виктор заметил, что здесь раньше было электричество. Раскладывая вещи, он даже обратился к Петру, который перед тем, как пригласить его в новую комнату, любезно оставил ему свечку в стакане.

— А что, электричества нет? — ненароком спросил Виктор, сделав шаг из своей комнаты и заметив, как Петр в одиночестве сидит за главным столом и курит, уткнув взгляд куда-то в пол.

— Нет, — скрипуче ответил он и закашлялся от дыма. — Было. Вы видите это по проводам, да. Но сейчас нет. Немцы повредили линию еще в начале сорок первого, мы с Ниной думали восстановить, она еще так удивлялась, все расхваливала то, что мы вообще его провели — мол, на кухне не надо теперь глаза портить, чтобы ужин приготовить. Маша все говорила «лепестричество, лепестричество», глядя на то, как «фонарики зажигаются» — она так лампочки называла. Но… Не сложилось починить. Сейчас уже не вижу смысла.

— Почему же? Для вашей работы пригодилось бы.

— Хм, ну да, — усмехнулся Петр и выпустил дым. — Только в округе ни у кого больше его пока нет — завод разбомбили, все остальные со свечками сидят. Подозрительно, скажут… Доложить могут.

— Кто тут доложит? Кому? Нашим? И что же? — начал сыпать вопросами Виктор.

— Ну как… Занимаюсь непонятно чем, зачем-то электричество трачу, сдадут…

— Ой, ну скажете еще, — улыбнулся Виктор. — Сдадут? Кому вы нужны? Город восстанавливается, сейчас все хотят и в теплом доме жить, и со светом, и с водой, и со всеми удобствами…

— Точно, да… Да… — Петр затушил сигарету и опустил голову.

Виктор подумал, что его теперь уже сосед все еще живет с мыслью о том, что его могут сдать и выдать. Человек, переживший такое горе во время оккупации города немцами, как будто бы остался разумом еще там, в 1942 или начале 1943-го, все еще живя по стандартам подпольной жизни под фрицами. Что он думал? Что из-за электричества в его доме снова придут фашисты, только теперь расстреливать будут не его семью, а его самого? Крылов посмотрел на Петра и увидел, что тот сидит в глубокой печали. Видно было, что в любой момент он готов был воссоединиться со своей семьей, где-то там, где существует жизнь после смерти, но не делал этого — был слишком честен с самим собой? Или хотел напоследок отдать долг Родине? Будто услышав его мысли, Петр сам продолжил свою странную речь.

— Нина говорила, что нельзя никогда быть трусом. Что бы ни случилось, нужно выжить и стремиться к тому, чтобы наладить жизнь… Может, когда-нибудь, когда война закончится и, даст Бог, я еще жив буду, я и верну в этот дом свет… Когда… сам его увижу в жизни.

Виктор услышал слова собеседника, но решил промолчать. Вместо ответа он вернулся в комнату и стал дальше раскладывать свои вещи. Когда он наконец закончил со всеми приготовлениями и даже успел позвонить Князеву и сообщить о том, что он временно начал жить в доме Петра, — на что подполковник ответил, на удивление, положительно и похвалил своего подчиненного за такое решение, как и за то, чтобы отправить других членов группы на слежку за всеми остальными участниками диверсионной группировки, он вновь вернулся в главную комнату к Петру. К этому времени хозяин дома почистил картошку и пожарил ее на растопленном жиру, который выменял на что-то