Трофей из преисподней - Александр Александрович Тамоников

Я же не насмехаюсь, я правду говорю. Все от чистого сердца. А то, что звучит это как-то весело, что ли, так обстановка такая, с унынием надо же как-то бороться. Шутка в бою иногда важнее штыка или гранаты. Кто это сказал?

— Суворов? — усмехнулся Коган.

— Нет, это я сказал, — ответил Михаил.

Тьма над Волгой была не просто отсутствием света, а густой, почти осязаемой субстанцией. Вода, черная, как деготь, тяжело вздыхала, приподнимаясь и опускаясь у самого борта баржи посреди реки. Ее железное тело еще хранило тепло прошедшего дня, и снова опускаться в холодную воду не хотелось, как будто приходилось расставаться не с теплом палубы, а с человеческим теплом. Оперативники спускали в самую нижнюю часть палубы свои «плавсредства», старясь не шуметь, не издавать ни стука, ни скрежета. И хоть над Волгой грохотали отзвуки близкого ночного боя, все равно казалось, что любой стук сейчас донесется от баржи над ночной водой до берега. Обрывки веревок, какого-то шпагата и электрической проводки, два пустых молочных бидона и несколько коротких досок теперь стали их единственным шансом выбраться из ловушки.

Все четверо беззвучно сошли в воду и оттолкнулись от борта, чтобы течение понесло их вниз по реке.

— Отталкивайтесь тише, профессор, — прошептал Коган. — Не надо так ногами воду бить. Отталкивайтесь, как лягушка.

Они соорудили нечто вроде плота: два бидона, между ними — несколько струганых досок, найденных в трюме и связанных между собой. Хлипкая, ненадежная конструкция, качающаяся от каждого их движения. Буторин лег на доски грудью, остальные, обхватив бидоны, работали ногами и свободной рукой, задавая направление. Холодная вода коснулась раны Буторина, и его снова накрыл страшный озноб. Сосновский подтянул свое тело ближе к товарищу, взял его под локоть здоровой руки, чувствуя, как трясет раненого. «Вот кому сейчас тяжелее всех», — с болью подумал Михаил.

На миг все четверо перестали шевелиться. Небо как будто разорвалось, и со змеиным шипением ввысь взмыла осветительная ракета. Она повисла в ночном небе, ослепительно-белая, мертвенная. И все застыло в ее неестественном свете. Вода из черной стала масляно-серой, покрытой рябью. Лица плывущих — серые, мертвые. Шевелились блики на мокрых спинах и на жестяных боках бидонов. Казалось, весь мир замер, подставленный под прицел.

— Не шевелитесь! — предупредил Буторин, когда Сосновский попытался поднять его из воды еще немного на плотик.

Ракета медленно догорала, покачиваясь, отбрасывая их резкие, искаженные тени на воду. И неожиданно вокруг воцарилась странная тишина. Где-то на юге раздавались автоматные и пулеметные очереди, но как-то сразу перестала бить артиллерия, перестали греметь взрывы. И в этой звенящей тишине под аккомпанемент собственного громкого сердца они слышали каждый всплеск, каждый шорох. Потом свет погас, и тьма обрушилась снова, еще более густая и слепая. И тут же снова раздался грохот. Снова вспыхивали зарницы над городом, снова била артиллерия и резал ночной воздух светящейся строчкой пулемет.

Свет погас, и оперативники поплыли, загребая руками воду с новой яростью. Пулеметная очередь ударила с берега по реке, трассеры с шипением падали в воду. Светящаяся строчка как будто искала в воде свою жертву. Их уже заметили, это было очевидно. Немцы на высоком берегу не спали. Еще один пулемет ударил длинной очередью по воде. Сначала издалека, наугад. Трассирующие пули, как раскаленные иглы, впивались в воду то справа, то слева, с противным шипением гасли в глубине. И невольно казалось, что от них не было спасения, что вот следующая пуля тебя найдет. И ты беспомощный посреди реки.

— Гребите быстрее, пока темно, — громко сказал Коган. — Энергичнее. Нам бы подальше спуститься, тогда они нас потеряют из виду.

Сосновский и Коган работали еще яростнее. Они были основными гребцами своего плавсредства. Их мощные гребки тащили всю группу вперед и, что было главным, вниз по течению. Еще бы километр, совсем немного, и там, по их расчетам, был изгиб, за которым берег должен был контролироваться нашими.

Раздался другой звук — короткий, всхлипывающий свист.

— Миномет! — успел крикнуть Сосновский и соскользнул с бидона, уйдя с головой в воду.

Разрыв грохнул в полусотне метров. Вода встала стеной. И вокруг по поверхности забарабанили осколки. Что-то острое и горячее скользнуло Когану по предплечью. Он даже не вскрикнул, только замычал от неудовольствия. От того, что его могли сейчас ранить в такой неподходящий момент. Но рука работала, не стала тяжелой, чужой, как при ранении. Значит, маленький осколок, значит, вскользь прошел.

— Боря? — тихо спросил Буторин, почувствовав, что что-то не так с Коганом.

— Пустяки… Плывем! — сквозь зубы выдавил Борис.

— Не могу, силы кончаются, — снова сказал Буторин, и Коган понял, что Виктор не про его возгласы говорил, а о себе.

Коган подтянулся к нему, одной рукой обхватил его за грудь, прижимая к бидону. Буторин пытался работать ногами, но движения стали хаотичными, беспомощными. Дыхание превратилось в хриплые, короткие всхлипы. Силы кончались. Он чувствовал, как леденящий холод подбирается к сердцу, а в ушах стоит нарастающий звон.

— Держись, Витя, держись! Совсем немного осталось! — кричал ему Борис на ухо, но голос его тонул в свисте пуль и в тяжелом биении всплесков воды, поднятых взрывом мин.

Буторин видел все как в тумане. Вспышки ракет казались ему теперь далекими зарницами, пулеметные очереди — треском сухих сучьев. Он цеплялся за сознание, как за соломинку, вспоминая далекий сибирский лес и тихую речку, где он учился плавать мальчишкой. Неужели вот здесь, в этой черной, холодной воде, все и закончится?

— Ребята… — прохрипел он. — Оставьте меня… Плывите сами…

— Молчи! — отрезал Борис, сжимая его туже. Его собственная рука затекла, но он не отпускал.

Коган, сжав зубы, греб ногами, понимая, что его усилия — теперь единственное, что тащит их вперед. Они плыли, сбившись в кучку вокруг двух молочных бидонов, ставших их ковчегом. Трое держали одного, отдавая ему последние капли своей теплоты, своего запаса сил. Пули свистели над головами, плюхались в воду, но теперь они были ниже, их почти не было видно, просто темное пятно на темной воде.

И вдруг Сосновский, приподнявшись над плотиком, прошептал с надеждой:

— Кажется, берег… Там, видишь? Огоньки…

Все, кто был на плоту, даже Буторин, стали присматриваться. Да, впереди и слева, в черной стене берега, угадывались не огоньки, а короткие, отрывистые вспышки. Оранжевые, не белые. Вспышки выстрелов. Своих! И тут же в ответ, с правой стороны немецкой части берега, вспыхнула новая осветительная ракета. Но она была уже далеко позади. Они ее обогнали! Они проплыли этот проклятый километр!

— К берегу! — скомандовал, собрав волю в кулак, Буторин. — Теперь к берегу!

Они