Трофей из преисподней - Александр Александрович Тамоников

лежит через город, через сам Сталинград. Вернее, через то, что от него осталось. Окружающий мир казался чудовищной декорацией. Сосновский увидел сорванную с одного гвоздя табличку с названием улицы. «Улица Солнечная». Ирония названия кажется злой насмешкой. Солнца даже днем не видно за пеленой дыма, пылающие развалины отбрасывают зловещее зарево. Они идут не по улице, а по ее останкам — по грудам битого кирпича, исковерканного металла, между воронок, заполненных мутной водой. Ноги вязнут в мусоре, щебне и рыхлой земле. Там, где вчера был дом, сегодня — груда камней, из которой торчит обугленная балка. Напротив каким-то чудом уцелевшая, не упавшая стена. Одна, одиноко стоявшая.

Переулки между улицей Гоголя и площадью Павших Борцов. Здесь уже не идут, а пробираются, прижимаясь к стенам, вернее, к тому, что от них осталось. Каждая уцелевшая стена — это рубеж. В пробоинах, похожих на пулевые раны, видны следы ожесточенных схваток: гильзы, ржавые от крови бинты, ошметки шинелей. Они видят позиции. Это не окопы в чистом поле. Это ячейки, выкопанные прямо в подвалах, в воронках от авиабомб, за баррикадами из трамвайных вагонов и станков с завода.

Вот он, красноармеец. Не парадный, с плаката. Лицо его черно от копоти и пота, глаза ввалились от бессонницы, но в них — не животный ужас, а холодная, доходящая до отчаяния решимость. Он сидит за пулеметом «максим», установленным на кирпичах вместо станка. Его пальцы привычно лежат на спуске. Шинель прожжена, в локте рваная дыра. Рядом, в нише, образованной обвалившейся плитой, второй боец, мальчишка, лицо которого еще не знало бритвы, начищает до блеска единственный магазин к ППШ. Они не смотрят на проходящих оперативников. Их мир сузился до этого куска Родины, этой позиции, до стены напротив, за которой — враг.

Расстояние. Его ощущает каждый нерв. Вот они перебегают короткий переулок. Сверху, с чердака развалин, доносится хриплый крик: «Тише, черти!» Они замирают, прижимаясь к горячей от огня стене. С противоположной стороны, метров за пятьдесят, слышен гортанный немецкий окрик, лязг затвора. Руки сами собой сжимают автоматы. Враг здесь, за этой стеной. В том подвале. На том этаже. Он слышит твое дыхание. Ты слышишь, как скрипят его сапоги по битому кирпичу. Этот город больше не имеет глубины. Он сплющен в одну линию смертельного противостояния, где тыл — это Волга за спиной, а фронт — везде.

Они видят женщину в платке, которая ползком, под огнем, тащит котелок с баландой к такой же ячейке. Видят связиста, который, не разгибаясь, сращивает порванный провод. Видят медсестру, ее лицо белое от пыли, а на руках — засохшая бурая кровь. В ее глазах не пустота и боль, а нечеловеческое напряжение и такая же нечеловеческая решимость.

Сосновский, Коган и профессор Витольд шли по этому аду, и их охватывало странное чувство. Это не хаос. Это новый, жуткий порядок, рожденный войной. Порядок, где улицы измеряются не метрами, а ценой крови за каждый шаг; где домами служат воронки, а соседями — смерть и враг, находящийся на расстоянии вытянутой руки.

…Полковник Иноземцев, решительный крупный мужчина с поседевшими усами, рассматривал чертежи и схемы, а потом поднял глаза на оперативников и с какой-то особой благодарностью на геолога.

— И вы все это тащили за тридевять земель к нам?

— Ну а к кому же, — удивленно ответил Витольд. — Это же нужнее всего вам. По этим штрекам немцы могут пробраться в тыл, напасть на вас сзади.

Полковник с улыбкой слушал невоенные, но вполне правильные рассуждения гражданского человека и кивал. Он уже вызвал саперов, кто-то из связистов принес гостям горячий морковный чай без сахара в довоенных стаканах с подстаканниками. Привет из мирной счастливой довоенной жизни.

— Ну что, товарищи. — Полковник вернулся, приподняв и снова опустив брезент на входе в блиндаж. — Своего геолога вы оставьте нам. Работенка предстоит не пыльная. А вас ждет катер и доставит на левый берег. Вашего товарища — майора Буторина — мы уже отправили. Связь с Москвой вам обеспечат в госпитале на том берегу. Я оповестил их.

Тяжелая, пропитанная запахами йодоформа и крови занавесь отъехала в сторону, впустив их в царство тишины, прерываемой лишь неровным дыханием и стонами. Госпиталь. Он располагался в подвале какого-то уцелевшего склада, где сводчатые кирпичные потолки хоть как-то защищали от артобстрелов. Воздух был густой, спертый — от дыхания сотен людей, от парафиновых плоек, от запаха гниющей плоти, который не мог перебить даже хлор. Операции, операции. Они шли и днем, и ночью. Умерших хоронили здесь же неподалеку. Тех, кому становилось лучше, кто шел на поправку, отправляли в тыл. Но прибывших из Сталинграда было больше, чем выписанных или отправленных в другие госпитали в тылу.

Они шли между коек, и их закаленные, видавшие виды сердца сжимались от этого зрелища. Бинты, повязки, бледные как полотно лица. И тишина, не похожая на оглохшую тишину улиц. Здесь она была живой, тревожной, полной немой боли. Вот и отдельная ниша, отгороженная лишь большой серо-белой простыней на веревке. И вот его койка, в углу, под закопченной керосиновой лампой. Максим, старый друг и командир. Их товарищ, с которым они прошли ад рейда до Сталинграда. Теперь он лежал неподвижный, словно изваяние. Лицо, обычно озаренное жесткой усмешкой, было белым и восковым.

— Тяжелое ранение, был сепсис, но сейчас он пошел на поправку, — прошептала медсестра.

Сосновский тяжело опустился на табурет. Он смотрел на бинты, туго стянувшие грудь и плечо Шелестова, и перед его глазами поплыли картины. Сколько всего было, сколько пройдено вместе. Он вспоминал их операции, старые задания. Ночь, проливной дождь. Они, четверо, ползут по раскисшей глине, обходя немецкие дозоры. Шелестов впереди, его фигура — тень среди теней. Он поднял руку — все замерли. В двадцати метрах прошел патруль, слышен был хруст гравия под сапогами, отрывки фраз на непонятном языке. Они лежали, прижавшись к земле, и дождь хлестал им в спины, заливая глаза. Шелестов обернулся, и в темноте Сосновский увидел его подмигивающий глаз — ободряющий, насмешливый.

А та переправа через вздувшуюся речку под огнем, когда Шелестов тащил на себе раненого разведчика и его автомат. Потом — знаменитые «три дня в болоте», где они прятались по шею в ледяной жиже, питаясь сырой картошкой, выкопанной на заброшенном поле. И тот миг, когда они, ободранные, голодные, грязные, но с добытыми сведениями, вышли к своим. Шелестов тогда, стоя на колене, закуривал последнюю мокрую беломорину, и его трясла мелкая дрожь от напряжения, но он улыбался своей коронной, кривой улыбкой: «Ну