Хеллоу, Альбион! - Алексей Хренов

Море выслушало, подумало и решило не вмешиваться.

Клёва не было.

Совсем.

Ни намёка, ни дрожания лески, ни случайного шевеления, которое можно было бы принять за рыбу с богатым внутренним миром.

Минут через двадцать Граббс, оценив обстановку с присущим ему философским подходом, решил, что рыба никуда не денется, а вот сон — это вещь конкретная. Он удалился на нос, устроился в тени брезента и почти сразу провалился в сон с видом человека, который сделал всё возможное и теперь ждёт результата.

Кокс и Хиггинс к этому времени уже окончательно выдохлись от бессмысленного ворочания паруса. Они ещё пару раз попытались изобразить борьбу за ход, задевая ногами колокольчики на удочках Граббса, вызывая ложные надежды и раздражение у самих себя.

В итоге оба рухнули на палубу — не столько легли отдохнуть, сколько капитулировали перед жарой, безветрием и полной бесполезностью своих усилий. Лёха некоторое время просто лежал, раскинувшись на спине, глядя в выцветшее небо, где не происходило ровным счётом ничего, затем лениво повернул голову в сторону кормы, задержал взгляд на удочках, потом на спящем в тени брезента Граббсе, и на лице его постепенно появилось выражение, которое обычно означает, что сейчас станет значительно веселее.

— Хью, — негромко сказал он, даже не поднимаясь, — смотри внимательно. И как я свистну, буди нашего ловца морских гадов!

Он поднялся, осторожно перебрался к корме, присел за планширом, чтобы его не было видно, и ухватился за леску.

Сначала осторожно потянул, будто проверяя, есть ли там вообще жизнь, затем сильнее, уже с интересом и азартом, а потом и вовсе дёрнул от души, вкладывая в это движение всю накопившуюся за день скуку, злость на безветрие и общее недовольство судьбой. Колокольчик на удочке сначала звякнул коротко и как будто неуверенно, но затем разошёлся и зазвенел уже по-настоящему — звонко, настойчиво, с тем самым обнадёживающим звуком, который для голодного экипажа звучит почти как приглашение к ужину.

Не просто звякнул, а зазвучал, как колокол надежды.

Хиггинс подскочил мгновенно, ухмыльнулся и рванул в нос лодки.

— Граббс! Клюёт! Граббс! Вставай!

С носа донёсся характерный звук пробуждения человека, который не собирался просыпаться.

Граббс вскочил, протёр глаза, ничего толком не понимая, но уже чувствуя, что происходит что-то исключительно важное, и рванул к удочке.

— Тунец! — заорал он, хватаясь за леску. — Огромный! Смотри, как водит!

Он начал тянуть, упираясь ногами, выгибаясь, сопя, ругаясь и вкладывая в это дело всю накопившуюся за день энергию. Леска шла тяжело, сопротивляясь, уходя в сторону, под лодку.

Потому что Кокс, сидя за бортом, честно работал второй стороной этого противостояния.

— Под лодку уходит, гад! — орал Граббс. — Хиггинс! Весло тащи! Я его подведу — и бей по голове, а то уйдёт!

Хиггинс уже сгибался пополам от смеха, но всё-таки потянулся за веслом, потому что ситуация явно выходила за рамки обычной рыбалки.

И в этот момент из-за борта, на фоне закатного солнца, медленно, театрально, с достоинством, которое трудно было не оценить, поднялась фигура.

— Я тунец… — утробно прогудел Кокс. — Я говорящий тунец…

Наступила пауза.

Граббс замер.

Его лицо за секунду прошло все стадии осмысления происходящего — от недоумения до глубокой личной обиды.

Он побледнел. Потом покраснел.

Потом, не говоря ни слова, вырвал у Хиггинса весло и с чувством, без суеты, приложил «тунца» по голове.

Минут через двадцать море снова стало мирным.

Граббс сидел мрачный, обиженный и принципиально молчал. Хиггинс время от времени начинал хрюкать от смеха и тут же пытался сделать вид, что это не он. Кокс лежал на спине и осторожно ощупывал здоровенную шишку на лбу.

— Ну что, придурки, развлеклись на славу, — произнёс он, слегка морщась.

И в этот момент тихо звякнул колокольчик.

— Кокс! — пробурчал Граббс, не поворачивая головы. — Иди в ж…у со своими шуточками!

— Почему? — искренне удивился Лёха, даже не поднимаясь с другой стороны.

Граббс медленно перевёл взгляд на удочку.

Потом на Кокса.

Потом снова на удочку.

— А там тогда кто? — спросил он с тем выражением, с каким обычно задают вопросы, на которые не получается найти ответ.

— Тунец, — спокойно улыбнулся Лёха.

Граббс сорвался с места.

Удочка выгнулась дугой, леска натянулась, вода за бортом закипела.

Началась настоящая борьба.

На этот раз — без шуток.

Несколько очень напряжённых минут Граббс тянул, упирался, сопел и ругался, пока наконец не подтянул добычу к корме. Лёха перегнулся через борт, ухватил рыбину за жабры и с усилием втащил на палубу здоровенного тунца.

— Больше метра! — в восторге проорал любитель рыбной диеты. — Метра два! А вообще почти два с половиной.

— Ну, может, метр с небольшим, не больше, — критически оценил Кокс успехи новоявленного рыболова.

Тушка глухо шлёпнулась и стала прыгать по палубе, пока Хиггинс не влепил ей гаечным ключом. Рыбина осталась лежать неподвижно, как доказательство того, что иногда жизнь всё-таки исправляется.

— Ну вот, — сказал Лёха, — теперь голод нам не грозит. Рыбная диета до конца недели.

И действительно, вскоре тунец прочно занял своё место в рационе экипажа — в разных состояниях, разной степени готовности и разной степени сомнительности.

Идиллия длилась, правда, недолго.

Где-то высоко, на фоне выцветшего неба, появился тёмный силуэт.

Он зашёл от солнца.

И его никто не заметил.

Точнее, должен был заметить Граббс, но представитель экипажа на дежурстве в этот момент был занят исключительно внутренними процессами, связанными с тунцом.

Итальянский «Фиат», естественно, выбрал болтающийся на буксире «Валрус» и зашёл в атаку спокойно, без суеты, как человек, который знает, что его не ждут.

Длинная и злая очередь разорвала тишину.

И обшивка «Валруса» вздрогнула, словно кто-то вдруг напомнил ему, что война всё ещё идёт.

Глава 25

Три балбеса, не считая крупнокалиберного аргумента

10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.

Утро вступало в свои права с той средиземноморской неторопливостью, когда рассвет не спешит, а разводит краски на небе, как художник, который никак не может подобрать нужный оттенок. В конце концов он махнул рукой, и на свет появилось солнце — щедрое, золотистое, с длинными тенями на воде и той особенной утренней тишиной, когда даже море ещё не проснулось и только лениво вздыхает во сне.

Лёгкий бриз, ровно такой, чтобы паруса не болтались