Аплодисменты для мисс Салливан - Виктория Малавийская

виска до самой челюсти пересекал длинный бледный шрам, будто давным-давно кто-то попытался расколоть эту голову надвое и не преуспел лишь чудом. Взгляд у него был ледяной — тот самый, который заставляет собеседника невольно отступить на полшага назад, — а лицо оставалось совершенно неподвижным и лишённым какого-либо выражения. Между тонких губ, чуть тронутых улыбкой, которая ни капли не отражалась в глазах, дымилась тлеющая сигара.

Второй мужчина стоял чуть поодаль, у стены, скрестив на груди руки размером с окорока. Он был на голову выше Джека, широк в плечах настолько, что чёрная кожаная куртка едва сходилась на бицепсах, бритая голова блестела в свете лампы, а густая борода-лопата спускалась на грудь. Из-под его искусанной губы оттопыривался комок жевательного табака, а взгляд то и дело перескакивал с Джека на дверь и обратно — настороженный взгляд человека, привыкшего первым замечать угрозу.

— Эдвард Грэйсон, — представился человек со шрамом, не вставая и не протягивая руки. Голос у него оказался неожиданно тихим — таким тихим, что Джеку пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. — А это Джо Уитмор. Он последит, чтобы наша беседа прошла цивилизованно.

Уитмор при этих словах широко ухмыльнулся, обнажив крупные жёлтые зубы, и издал лающий смешок, с которым ему на подбородок брызнула капля слюны. Он тут же смахнул её тыльной стороной ладони, шмыгнул носом и снова застыл у стены соляным столбом.

— Джек Брэдфорд, — пробормотал Джек, подавляя желание развернуться и уйти.

— Я знаю, кто вы, мистер Брэдфорд, — Грэйсон качнул сигарой в сторону свободного кресла напротив стола. — Присядьте. Разговор будет короче, если мы оба избавим друг друга от лишних сантиментов.

Кабинет Грэйсона разительно отличался от роскоши галереи наверху. Стены здесь были обиты тёмным дубом, потемневшим от времени и табачного дыма. Массивный письменный стол из красного дерева занимал добрую треть комнаты, а за спиной Грэйсона, в углу, тускло поблёскивал в свете настольной лампы небольшой встроенный сейф. На стене висела единственная картина — мрачный морской пейзаж: шторм, разбивающий корабль о скалы, — и Джеку показалось, что выбор этот вовсе не случаен. Вдоль другой стены тянулись книжные полки, забитые не столько книгами, сколько аккуратно подшитыми папками. Хрустальная пепельница на столе была наполовину полна окурков одинаковых сигар. Воздух в кабинете стоял спёртый, пропитанный табаком и сыростью, которая просачивалась даже сквозь дубовую обивку.

Джек подошёл к столу и осторожно опустился в мягкое кресло. Эвелин осталась стоять у двери, скрестив руки.

— Насколько я понимаю, — начал Грэйсон, откидываясь на спинку своего кресла и не сводя с Джека леденящего душу взгляда, — вчера у вас выдался неудачный день. Неурядицы с контрактом. Проблемы на работе. Возвращаться в Денвер, судя по всему, вам особо не к чему.

— Кто вам это сказал? — Джек невольно бросил быстрый взгляд в сторону Эвелин, но та смотрела в пустоту где-то над его плечом, словно разговор её вовсе не касался.

— Не имеет значения, — тихо ответил Грэйсон. — Важно то, что я могу предложить вам решение. У меня есть заведение. Закрытое. Для клиентов определённого достатка и определённых вкусов. Мне нужен управляющий. Человек представительный, умеющий расположить к себе людей и — что немаловажно — умеющий не задавать лишних вопросов.

Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым к потолку и продолжил тем же убаюкивающим тоном:

— Двадцать тысяч долларов в год, мистер Брэдфорд. Не считая премий за хороший месяц. И пять тысяч наличными сегодня же — как знак серьёзности моих намерений.

Джек почувствовал, как у него на мгновение перехватило дыхание. Картер заплатил ему за два года меньше, чем Грэйсон предлагал за один вечер. Однако вслух он спросил:

— Что за заведение?

— Такое, о котором на Пятой авеню не пишут в путеводителях, — губы Грэйсона тронула тонкая улыбка. — Скажем так: место, где состоятельные джентльмены находят то, чего не могут найти дома.

Джек медленно покачал головой.

— Это… не для меня. Я ценю предложение, мистер Грэйсон, правда ценю, но я…

— Уже отказываетесь? — перебил Грэйсон. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но в голосе на мгновение прорезалась сталь. — Не спешите, мистер Брэдфорд. Взвесьте как следует.

Он щёлкнул пальцами. Уитмор оттолкнулся от стены, подошёл к столу и положил перед Джеком плотный коричневый конверт. Грэйсон кивком указал на него, и Джек, чувствуя внезапный холод в животе, открыл клапан. Внутри лежали фотографии. Барная стойка «Карлайл Клаб». Он и Эвелин, склонившиеся друг к другу над бокалами. Поцелуй под козырьком ювелирного магазина. И, наконец, снимок, сделанный прямо перед входом в отель, — силуэты на фоне зарева Таймс-сквер были слишком узнаваемыми, чтобы оставить хоть какое-то пространство для сомнений.

Кровь отхлынула от лица Джека. Он поднял глаза на Эвелин — та по-прежнему смотрела в пустоту, будто речь шла не о ней.

— Ты… — начал он, но голос предательски сорвался.

— Работа, мистер Брэдфорд, — флегматично ответила Эвелин, впервые за весь вечер посмотрев ему прямо в глаза. — Ничего личного.

— Ещё один комплект, — произнёс Грэйсон, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу тем же привычным движением, каким смахивают крошку со стола, — в надёжном месте. Он отправится по вашему адресу в Денвере в ту же секунду, когда вы выйдете из этой галереи с намерением обратиться в полицию. Или просто откажетесь от моего предложения и попытаетесь забыть этот разговор.

Тишина, повисшая в кабинете, показалась Джеку слишком плотной. Где-то за дубовой обшивкой стен глухо гудели трубы отопления. Уитмор хрустнул костяшками пальцев, и этот звук в мёртвой тишине прозвучал неожиданно громко. Джек смотрел на фотографии, разложенные на красном дереве стола, и чувствовал, как последняя опора уходит у него из-под ног. Он думал о Хелен — о её улыбке в то утро у калитки, о клятве, произнесённой три года назад перед алтарём в маленькой церкви на окраине Форт-Коллинса. Пока смерть не разлучит нас. Думал о доме, который никогда по-настоящему не был его домом. О пустом банковском счёте. О городе в паре тысяч миль отсюда, где для него теперь не осталось ничего, кроме позора.

Грэйсон терпеливо ждал, не торопя его ни словом, ни жестом — так, будто заранее знал ответ и просто давал Джеку время самому дойти до очевидного.

— Хорошо, — произнёс наконец Джек, и собственный голос показался