Выбор чести - Даниил Сергеевич Калинин

– Осколочными!.. Огонь!

Очередь вспарывает дальний грузовик. Он наискосок преграждает дорогу. Остальные машины вынуждены маневрировать.

– Ещё осколочные! Огонь!

– Ещё! Огонь!

Очереди осколочных снарядов прошивают беззащитные машины, уничтожая «опели» и водителей. Мощный взрыв! Отменно мощный… ещё один! Видимо, в некоторых грузовиках везли боеприпасы, в том числе гранаты, снаряды к 37-мм пушке командирского «ганомага» и мины. Бахнуло душевно.

Пулемётные очереди бьют по стволу орудия, высекая искры из первоклассной стали; меня ощутимо трясёт. Ещё чуть-чуть, и очередная порция свинца нашпигует моё тело. Бронетранспортер-то уже в 120 метрах. Пора.

– Фугасными!

Водители «ганомагов» вынужденно ведут их «лбом» ко мне. Вообще-то они поступают правильно: пытаться уйти по дороге было бы ещё более глупым вариантом, чем переть в лоб – подставив корму, они стали бы идеальными мишенями. Но сейчас, двигаясь ко мне фронтально, они до минимума упростили мне задачу наводки (дистанция-то пистолетная!).

– Огонь!

Три машины, три залпа. Между каждой по десять секунд наводки. Всё те же поставленные на фугас выстрелы. Огонь по передним колёсам.

Ныне отсутствующим.

– Сколько осталось?

– На четыре обоймы!

– Жак, разведи костёр! Андре, осколочные!

Два залпа приходятся на наступающую в центре пехоту, ещё один – по левому флангу. Много в кого не попал, хотя один пулемёт вместе с расчётом «потушил», ударив точно по вспышке. Наверняка были и ещё какие потери. Теперь пехотинцы будут наступать аккуратнее.

Это даст нам крохотный, но шанс.

Жак, с очумевшей от моего приказа физиономией, сумел, однако, разжечь костёр. У него имелась зажигалка, я это знал (на первом привале солдат закуривал).

– Срочно сухих поленьев!

Кажется, до моих ребят начинает доходить. Две толстые сухие палки, уже обгоревшие, аккуратно укладываются в огонь. Бью прикладом в прицел. Ещё раз, ещё… Всё, хотя бы немного, но пушку я повредил.

Укладываю оставшиеся снаряды прямо на поленья, остриём к зенитке. Ну, была не была! Немцы уже зашевелились, быстрее!

И всё-таки мы ушли. Это было запредельно, за гранью, но мы ушли. Тут уж и самый матёрый атеист начнёт креститься. Хотя на деле нам и нужно было пробежать всего метров 150, прежде чем начнётся высокая трава. Всего 150 метров, а высокая трава так хорошо защищает от пулемётных очередей…

Но мы смогли.

Помог удачный выбор направления движения. Вообще-то единственный, но зато и не столь предсказуемый – в сторону, откуда мы сегодня ночью вышли. То есть – в немецкую сторону. Педантичные германцы всё-таки мыслят шаблонно, но по логике вещей мы действительно должны были двигаться в сторону от них, а не к ним. И что было особенно удачно, моя идея с костром и снарядами сработала. Я отчётливо услышал взрыв позади, и даже вроде как крики боли…

Вот только идти нам пришлось в обратном направлении. В немецком. Пробравшись километров на пять в глубину лесополосы (двигаясь чуть ли не на корячках ради скрытности), я скомандовал привал. Усталость от спешного броска, недоедание, огромный выброс адреналина во время боя и, как следствие, полная опустошённость подкосили наши силы. Нужен был отдых. На часах я оставил Густава. Оружия у нас больше не было, во время бегства выбросили винтовки – ведь быстрее бежать. Всё равно бы не отстрелялись… Но лучше бы я сам остался дежурить.

Проснулся я от крепкого пинка. Спросонья возмутившись таким обращением, я только набрал в лёгкие воздуха для разноса, но крик замер в груди. На меня смотрело дуло немецкого пистолета-пулемета, поверх которого нагло и ехидно скалился фриц.

Глава пятая

Поворот судьбы

Взяли нас безобразно легко. Часовой на секунду закрыл глаза, а открыв, увидел примерно ту же картину, что и я. Густав поведал мне историю своего преступления, мучительно краснея и не поднимая глаз. Я, конечно, мог и должен был ему вставить по первое число, но не хотелось радовать конвоиров своей грызнёй.

Да к тому же сам был виноват. Хорош командир, что первым уснул и поставил в дозор человека, не способного его нести.

Если вдумываться совсем уж глубоко, то всё сложилось не так и плохо. По крайней мере, от себя мы сделали максимум. Даже если бы не подставились столь глупо, ну каковы были бы наши дальнейшие шансы в немецком тылу? Фрицы своё дело знают прекрасно. У них следом за ударными частями наступают полицейские батальоны. Они зачищают тыл от таких, как мы, – слабо организованных, малочисленных и плохо вооружённых групп солдат.

Полицейские батальоны усилены пулемётными бронеавтомобилями. Против серьёзного противника эти машины не тянут, но перекрыть дороги, занять господствующие высотки и охотиться на деморализованных солдат способны очень эффективно.

Бойцы полицейских батальонов вооружены автоматическим оружием. Пистолеты-пулемёты, малоэффективные в позиционной войне, отлично зарекомендовали себя в ближнем бою и для решения задач групп зачисток подходят идеально. Хорошо вооружённый личный состав батальонов прекрасно понимает, что их служба гораздо безопаснее передовой. А потому полицейские выполняют свои задачи с чрезмерным усердием, чтобы на этой самой передовой не оказаться.

Учитывая маленькие размеры местных лесов, немцы смогли позволить себе прочесать их «мелким ситечком». Так что шансов у нас не было: что с оружием, что без него. Наоборот: то, что нашу группу легко взяли, да ещё с голыми руками, нас фактически и спасло – с вооружёнными немцы не церемонятся. А уж тех, кого берут с трофейными винтовками, могут вообще не довести до пунктов сбора.

Всё это я узнал, пока мы добирались до лагеря пленных. Наши конвоиры были вообще солдатами «третьей очереди»: или молодняк, или уже совсем деды. Они не вступали с нами в контакт: любое общение среди самих пленных на марше жёстко пресекалось. К слову, выловленных, подобно нам, и тех, кто сам сдался в плен, набрали целую колонну.

То, что с конвоирами шутки плохи, мы поняли после расстрела излишне гордого француза, не желавшего выполнять команду. Его просто взяли и расстреляли, без всяких экивоков и «соблюдений конвенций». Причём как-то буднично, без эмоций. А на марше конвоиры шутили между собой, как ни в чём не бывало. То есть, фактически расстрел являлся для них не акцией устрашения, а вполне штатной ситуацией.

После подобного никаких «глупых» мыслей уже не возникало. Да и наличие пистолетов-пулемётов у конвоя сводило к минимуму даже само желание напасть на немцев с голыми руками.

С того момента, как я очнулся под дулом автомата, со мной что-то произошло. Я будто в один миг сломался, утратил