Выбор чести - Даниил Сергеевич Калинин

Тупой, безвольный скот. Сказали встать – встаю. Говорят, сесть – сажусь. Идти – иду… Тот, расстрелянный, чувство внутреннего достоинства не утратил и, видимо, продолжал ощущать себя солдатом. Им он и умер. Но во мне его поступок вызвал не уважение, а какое-то… злорадство. Вроде как: «Нечего выпендриваться».

Эти внутренние перемены пугали. Но чувство опустошающей усталости, слившейся с тупым голодом, ломало всякие попытки размышлять, злиться, ненавидеть – одним словом, всё, что могло меня разбудить. Да, именно разбудить, потому что наше монотонное движение, пустые лица пленных и тупое равнодушие конвоиров – всё это походило на какой-то жуткий кошмар. Казалось, что вот-вот я проснусь, увижу залитые солнечным светом стены родной квартиры, лицо любимой женщины… или хотя бы, на худой конец, очнусь в том лесу, где нас так позорно взяли.

Лагерь предстал передо мной сосредоточением людского отчаяния. Похоже, что окружающие разделяли все мои чувства. Мы превратились в стадо овец, которых контролируют пастухи и овчарки. Овчарки, к слову, были: немецкие, породистые, крупные – и очень агрессивные. Их кормили не в пример лучше пленных.

«Пастухи» обосновались на вышках, расположенных по периметру сравнительно небольшого поля (примерно с футбольное), где разместилась масса французов, навскидку – тысячи три. Дежурят они примерно по шесть часов, затем меняются. На каждой вышке – по трофейному «гочкинсу». Проходы ограждены отдельно и представляют собой коридор, обвитый колючей проволокой. Тоже трофейной.

Эта же проволока огораживает и весь периметр лагеря. В проходах постоянно дежурят солдаты. Опять-таки, многие из них имеют пистолеты-пулеметы. На проволоку навешены пустые консервные банки. Пулемётчики часто упражняются в стрельбе на их звук ночью, когда ветер начинает играть и создаётся впечатление, что кто-то пытается бежать.

Есть два здоровых прожектора. Они также работают всю ночь, своими лучами просвечивая пленных и особенно периметр. Как только кто-то открывает огонь, луч света сразу наводят на место, куда бьют, хорошо заметные в ночи трассы.

Всё это я отмечаю той частицей сознания, в которой я остался военным, всё-таки не до конца сломленным. Пока ещё. Хотя, быть может, просто вволю отоспался, и это немного меня освежило.

Но я начал наблюдать и думать. Не о побеге, нет. Просто передо мной было что-то вроде сложной математической задачи, к которой всё же можно найти решение. Пока, правда, не получалось. Ещё я обратил внимание на то, что мои ребята напуганы и сломлены менее других, чего-то ждут от меня. Видимо, они не осознали, не прочувствовали всей глубины моего падения.

Ещё я стал замечать, что в лагере не все одинаково пришиблены. Лица некоторых пленных выражают раздражение, некоторых – даже злость. И ведь это чувства, чувства людей, а не покорного стада. Наводит на определённые, может, где-то даже опасные, размышления…

Кормят нас плохо: два раза в день мерзкой баландой, которую мы жрём, забыв о том, как должна выглядеть нормальная еда. Её хватает только на то, чтобы не дохнуть с голода, но сил с каждым днём становится всё меньше.

Проведя в лагере 4 дня, я вновь стал проваливаться в пропасть бессознательного равнодушия. Но на пятый меня вызвали в здание администрации.

Все постройки находились за пределами внутреннего периметра, так что меня сопровождали двое немцев. Когда я попытался оправиться перед входом, получил такого хорошего пинка, что протаранил двери лбом. Сзади раздался дружный гогот. Ох, как захотелось его оборвать! На секунду я вновь стал самим собой. На секунду.

В кабинете, в который меня завели, у большой карты (во всю стену) спиной ко входу стоял мужчина. В его коренастой фигуре мне почудилось что-то знакомое. Жестом руки он отпустил конвоиров, по-прежнему разглядывая что-то невероятно важное на карте Франции. Так прошло две минуты. Целая вечность, когда ждёшь неизвестно чего, терзаясь смутными догадками. И когда я был готов первым начать разговор (что было крутым нарушением лагерных порядков и грозило серьёзными проблемами), гауптман (я разглядел знаки различия на погонах) повернулся ко мне, широко улыбаясь от произведённого эффекта.

Да… Я, наверное, очень широко разинул рот. Нет, что-то такое мне почудилось, но это было настолько нереально, а оказалось…

– Ну, здравствуй, Никита.

– Здравствуйте, Илья Михайлович…

Во мне просыпается какая-то потаённая, неизвестная ранее злость. Странно, что я испытываю это чувство при встрече с человеком, в прошлом бывшим мне наставником и соратником. Однако нашу встречу я представлял иначе. И уж точно не ожидал увидеть его в этой ненавистной мне форме серого цвета.

– Ну что стоишь, присаживайся.

– Слушаюсь, герр гауптман!

Лицо старого дроздовца скривилось, как от лимона.

– Да брось ты! Неужели думаешь, что я нашёл тебя (и поверь, это было сделать непросто) только ради того, чтобы позлорадствовать над твоим положением? Глупости. Мы оба с тобой те, кем были и кем являемся – сынами России. Здесь и сейчас ты – не французский военный, а я – не офицер Рейха… Но вот кем ты выйдешь отсюда, зависит только от тебя.

Тут Илья Михайлович заговорщицки мне подмигнул. Я, честно говоря, несколько опешил.

– И о чём идёт речь, Илья Михайлович?

– Так-то лучше! Речь идёт о главном деле в твоей жизни, да и в моей тоже. Ну, неужели не догадываешься?

Во рту внезапно пересохло.

– Я вас не понимаю. Точнее, понимаю, что речь идёт о России, но не понимаю, что вы имеете в виду.

– Молодой человек! – тут капитан (раз уж мы забудем о настоящем) поднял руку вверх. – Все вы прекрасно понимаете! Скоро начнется война. Война между Третьим рейхом и большевиками. Да-да, именно так! Не с Россией, а только с большевиками. И наше участие в этой войне в рядах вермахта позволит в дальнейшем претендовать на достойное положение в освобождённой России. Мы будем теми, кто станет её возрождать, кто будет заново её отстраивать!

– Вы заговорили лозунгами, Илья Михайлович. Но это не столь и важно: мой ответ – нет.

Внутри меня что-то оборвалось, когда я отказал бывшему соратнику. Но врать ему я не мог, а согласиться с ним…

Гауптман встал. Сердито посмотрев на меня, он вновь отвернулся к карте. Я же не выходил, понимая, что разговор ещё не окончен, да и выходить, несмотря ни на что, не хотелось.

– Никита, ты забыл про своего отца? Или, быть может, про Аркадия Юрьевича? Или Александра Ивановича? Ты забыл, во имя чего они погибли? Забыл, во имя чего сражались, во имя чего сражался ты?

Голос собеседника звучит глухо и надтреснуто. Я знаю, что сейчас он