Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Четыре участка.

Шнур делился на четыре части, и делился явно: между участками шли промежутки в две-три ладони чистого шнура, а внутри участка узлы стояли часто, пальца через два.

Разные метки на участках.

На первом участке узлы были голые.

На втором — у каждого узла торчал коротенький ус: в узел был вплетён кусочек другой пряди, посветлее, длиной с ноготь.

На третьем — узлы были прихвачены к шнуру ниткой, обмотанной трижды.

На четвёртом — и вот тут я сел ровно — в каждый узел была вплетена не прядь, а волос. Длинный, тёмный, обмотанный вокруг узла и завязанный.

Я разбирал это, как разбирают чужую схему.

Не «что это значит» — а «как это устроено».

Четыре участка — четыре разных вещи. Это очевидно: если бы считали одно, метки были бы одинаковые.

Разные метки — разные единицы. Голый узел, узел с усом, узел с ниткой, узел с волосом.

Часто стоящие мелкие узлы — единицы. Редкие крупные — десятки. Это не догадка: я пересчитал, и между двумя крупными всегда стояло девять мелких. Всегда. Ни разу не восемь и не десять.

Десятичный счёт. Как у нас.

Я потом полдня думал, почему меня это так задело, и понял: потому что у человека десять пальцев, и он от этого никуда не денется ни в каком тысячелетии.

Дальше я стал считать.

Участок первый. Голые узлы. Четырнадцать десятков и четыре. Сто сорок четыре.

Участок второй. С усами. Три десятка и восемь.

Тридцать восемь.

Участок третий. С ниткой. Один десяток и два. Двенадцать.

Участок четвёртый. С волосом.

Шесть.

Я сидел над шнуром и раскладывал.

Сто сорок четыре чего-то. Тридцать восемь чего-то. Двенадцать чего-то. И шесть.

Чтобы понять, чего именно, мне нужен был он.

Я принёс шнур в загон и положил перед ним.

Он на него посмотрел и отвернулся.

Впервые за сутки он отказался разговаривать.

Тогда я стал спрашивать иначе.

Я ткнул в первый участок и показал: зерно? Он молчал.

Я ткнул и показал: козы?

Молчал.

Я ткнул и показал: рыба? Молчал.

Я взял с земли горсть ячменя — я его специально принёс — и высыпал рядом с первым участком.

Он посмотрел на ячмень.

И на один удар сердца — я на него смотрел не отрываясь — он перевёл глаза на второй участок.

Вот и всё.

Про это нам говорили на пятом семестре, только применительно к другому: человек не отвечает, но человек сверяет.

Он услышал слово «зерно», и его голова автоматически проверила, где зерно на шнуре, — и глаза пошли туда раньше, чем он успел их остановить.

Значит, зерно — второй участок. Тридцать восемь.

Значит, первый участок, самый большой, — то, чего сто сорок четыре и что считают в чём-то мелком.

Я перебрал варианты и остановился на самом простом.

Обсидиан. Пластины.

Их считают штуками, их нужно много, и они у нас есть, потому что у нас Туло.

Третий участок я угадал сразу, потому что двенадцать — красивое число для скота. Козы.

А четвёртый я не угадывал.

Четвёртый участок был помечен человеческим волосом.

Я поднял шнур, отделил пальцами четвёртый участок и поднёс к его лицу.

Шесть узлов.

И спросил — на своём корявом островном, медленно, глядя ему в глаза:

— Люди?

Он смотрел на шнур.

Потом сказал одно слово.

Кинт не стал переводить. Кинт побледнел, и Тисса за моей спиной сказала что-то очень тихо. Слово было «да».

Шесть.

Я сидел с этим шнуром в руках и очень медленно считал.

Двое в год. Так было двадцать лет: двое в год, из должников, по счёту, в положенный срок. Одиночные ямки на склоне — полтора-два в год, я сам их пересчитал.

В этом году — шесть. Втрое.

Три линии на груди Тавво, которые я месяц читал как «третий в очереди», а потом узнал от Акара, что это «втрое», — вот они, на шнуре, в узлах с человеческим волосом.

Сто сорок четыре пластины. Тридцать восемь мер зерна. Двенадцать коз.

И шесть человек.

И вот тут я задал вопрос, который надо было задать первым, и не задал, потому что был занят арифметикой.

Я показал на шнур и спросил:

— Кто считал?

Кинт перевёл.

Шрам ответил длинно, и Кинт поймал половину, и Тисса из этой половины треть, и мы разбирали этот ответ до темноты, и в итоге собрали примерно следующее. Не он.

Считает не он и не тот, кто придёт с лодками.

Шнур ему дали. Дали на восточном берегу, вместе с задачей, и на восточном берегу же он его вернёт, и там же по нему проверят, всё ли привезли.

Он — не сборщик.

Он — посыльный со счётом.

Я показал ему шнур и спросил медленно, по одному слову:

— Такой. Только. Наш?

Он не понял.

Я показал: шнур. Потом обвёл рукой остров. Потом развёл руки шире и показал вокруг, на море, во все стороны.

И повторил:

— Ещё?

Он засмеялся.

Не зло. Он вообще, я к тому времени понял, был не злой человек — он был весёлый, и весёлость эта была той породы, которая бывает у людей, работающих за очень крепкими спинами.

Ответил он коротко, и Кинт перевёл сразу, потому что тут переводить было нечего.

— У каждого свой.

Я вышел из загона и сел снаружи на землю. У каждого свой.

Я всё это