Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Кинт сидел с другой стороны и держал его за руку.

Он не сказал мне ни слова ни в тот вечер, ни на следующий день.

Винил он не меня.

Он винил себя, и мы оба это знали, и оба знали почему: я сказал «не бери», а он сказал «я за него отвечаю».

Я на второй день попробовал ему объяснить. Собрал фразу и подошёл.

Он выслушал и покачал головой.

Он был прав. Тут не в вине дело.

Просто он в тот день впервые в жизни за кого-то отвечал по-настоящему, и человек умер, и никакие слова с этим ничего не делают. Ни на каком языке.

Акар пришёл на берег, когда Кассо ещё был жив.

Постоял в стороне, посмотрел, ушёл.

Ни слова.

Он появился снова вечером, уже после, когда тело унесли и на гальке остались мы с Кинтом.

Сел на камень напротив.

И сказал ровно четыре фразы, и я разобрал их все, потому что он говорил медленно и потому что говорил он не для того, чтобы уколоть.

Первая: один ушёл. Вторая: он расскажет.

Третья: раньше приходили за грузом.

Четвёртая: теперь придут и за этим тоже.

Он был прав.

Я это понимал ещё в воде, вылезая на отмель, и всю дорогу до берега считал именно это, а не Кассо. Считалось так.

До сегодняшнего дня для тех, кто придёт, Саринт был складом. Неприятным, скупым, не сдавшим в этом году норму, — но складом. К складу приходят, забирают что есть, наказывают за недостачу и уходят.

Сегодня склад убил двоих их людей и одного взял.

Теперь Саринт — не склад.

Теперь это место, где было потеряно трое, и туда придут не за грузом. Туда придут показать, что бывает.

Я сам, своими руками, за четыре секунды под водой, поменял им задачу.

Кинт что-то сказал — резко, глядя в землю.

Акар ответил, и они заговорили, и я в этом разговоре не понял почти ничего, кроме того, что племянник в первый раз в жизни разговаривает с дядей как равный и что дядя это принял.

Потом Акар встал.

И, уходя, сказал мне последнее.

Это была короткая фраза, и её я разобрал целиком, и она была без злобы, и это было хуже всего:

— Ты знал. И сделал.

Он ушёл наверх, и я остался сидеть на гальке.

Он был прав дважды: и что я знал, и что я всё равно сделал.

Итог того дня, если считать по-военному, был такой.

Взято: один живой. Старший. Мужчина лет тридцати пяти, крепкий, коротко стриженный, со шрамом через бровь. Не сказал ни слова с той минуты, как я его вытащил на отмель.

Убито: двое. Тот, что утопил Кассо, и ещё один, который ушёл под воду сразу и которого не нашли.

Ушёл: один. Четвёртый доплыл до перевёрнутого чёлна, дождался, пока мы возились с остальными, отцепил его и лёг на него, и его понесло на юг течением, и к темноте мы его потеряли.

Это, если честно, был единственный по-настоящему плохой итог. Один ушедший — это один, кто расскажет.

Потеряно: Кассо.

Взят трофей. Медный кинжал.

Я снял его с пояса того мертвеца сам, потому что никто не хотел трогать.

Он был короткий, сантиметров двадцать, с четырьмя заклёпками у основания и с рукоятью из тёмного дерева. Красноватый металл, мягкий — я потом попробовал ногтем, и ноготь оставил след.

Мышьяковистая медь. Он не держал бы заточку и трёх ударов о кость.

Против моего титана — игрушка.

За эту игрушку на Саринте отдавали коз, зерно и годы работы, и за неё умер девятнадцатилетний пацан, который плавал лучше всех на острове.

У нас в подъезде мужик разбился насмерть, снимая с балкона старый мотоциклетный аккумулятор, который стоил четыреста рублей и был не нужен ему вообще.

Разница ровно в том, что тут кинжал был нужен.

Я отдал его Кинту.

Он посмотрел на меня, взял и, не глядя, сунул за пояс.

А вечером положил его Кассо на грудь, когда того понесли за седловину.

Пленного посадили в пустой загон, связали и приставили двоих.

Я пришёл к нему ночью.

Он сидел у стены, мокрый, с разбитым лбом, и смотрел прямо перед собой.

Я сел напротив на корточки и просидел, наверное, минут двадцать.

Он не поднял головы ни разу.

Я не знал ни одного слова из его языка. Он, судя по всему, не знал моего и, судя по всему, знал местный — но не собирался говорить и на нём.

Мы просидели двадцать минут в полной тишине.

Потом я встал и пошёл к двери, и на пороге он впервые пошевелился.

Поднял голову и посмотрел на меня.

И засмеялся.

Тихо, коротко, без всякого веселья.

И сказал две фразы — не мне, а куда-то мимо, глядя на стену за моим плечом.

Я не понял ни слова.

Я понял только, что он не боится.

Совсем.

Человек, у которого только что убили двоих и который сидит связанный в чужом загоне, не боится настолько, что смеётся.

Значит, он знает что-то, чего не знаю я.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Глава 14. Счёт на узлах

Всю ночь я готовился и к утру понял, что готовился не к тому. Я готовился ломать.

Расписал по пунктам: как сажать, чтобы он смотрел на свет; в каком порядке спрашивать; какие вопросы задать дважды с промежутком в час и сверить; на чём поймать.