Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Тут на меня посмотрели как на дурака, и я поставил на песке четыре камешка и один, обвёл один и придвинул к нему четыре.

Кинт понял первым и сказал слово, которое я разобрал: «рыбак».

Одинокий рыбак в чёлне, далеко от берега, занятый сетью, — это не добыча. Это подарок человеку, которому надо привезти домой не то, что он увидел с воды, а того, кого можно спросить.

Солнце.

Я нарисовал на песке дугу и показал, где солнце будет к четырём часам после полудня: низко, на западе, то есть у нас за спиной, если мы стоим между ними и берегом.

Они пойдут на нас против солнца.

Человек, гребущий против низкого солнца по воде, видит примерно ничего. Он видит силуэт и блики, и на воде эти блики бьют так, что глаза слезятся.

Он увидит лодку. Он увидит двоих в ней.

Он не увидит третьего.

Течение.

Вот это объяснял Кинт, а не я, потому что я на этом берегу был чуть меньше двух месяцев, а он всю жизнь.

Вдоль восточного берега вода идёт на юг. Слабо, но идёт, и к вечеру усиливается.

Всё, что упадёт в воду в трёхстах метрах севернее Долгой отмели, снесёт на отмель за четверть часа.

А Долгая отмель — это полтора километра мелководья с песчаным дном, где взрослый человек стоит по пояс.

Я показал: драться будем здесь. Ткнул в песок.

Не потому, что здесь удобно.

Потому что отсюда всё, что окажется в воде, принесёт туда, где мы стоим ногами, а они нет.

И третий в лодке. Вот тут началось трудное.

Показал на себя. Показал воду. Показал: под.

Они не поняли.

Я объяснил ещё раз, медленнее.

Они поняли и не поверили.

Кинт спросил: сколько?

Я показал ему на солнце и отмерил ладонью: долго. Он покачал головой.

Тут надо объяснить одну вещь, которую я к тому дню уже понимал, а они не понимали в принципе.

Они ныряют. Все ныряют — за раковинами, за упавшим грузом, за концом. Тридцать секунд, минута, кто хорошо — полторы.

Но ныряние для них — это событие. Ты собираешься, вдыхаешь, идёшь вниз, делаешь дело, вылезаешь и отдыхаешь.

Человека, который просто находится в воде, — час, два, — у них не бывает. Незачем.

А мне не надо было нырять на две минуты.

Мне надо было полтора часа висеть под бортом чёлна с той стороны, которая от них, держась за подвязанную снаружи верёвку, лицом вверх, с носом над водой.

Это не задержка дыхания. Это просто лежать в воде.

Я в такой позе провёл в своей жизни, наверное, суток пять суммарно, и половину из них — в воде плюс четыре, в костюме, ночью, у борта чужого судна.

Здесь было плюс двадцать три и светило солнце, и меня беспокоило ровно одно: что я к тому дню весил на восемь килограммов меньше, чем весной, и греться мне было нечем.

Ночью перед выходом ко мне подсел Кассо.

Я сидел у обвода, где обычно, и перебирал в голове завтрашнее — в сотый раз, потому что иначе не умею.

Он плюхнулся рядом без всякого спроса, как садятся к своим.

Помолчал минуты две. Потом спросил.

Я не понял. Попросил повторить.

Он повторил медленно, и я разобрал: он показал рукой на восток, за море, и спросил, что там.

Я не понял, чего он хочет.

Я показал: восточный берег. Медные люди. Большие посёлки.

Он замотал головой и показал дальше. За восточный берег.

Я показал: земля. Много земли.

Он опять замотал головой и показал ещё дальше, и ещё, и сделал такое движение рукой, будто разматывает верёвку без конца.

И вот тут до меня дошло, чего он спрашивает.

Он спрашивал, где это кончается.

Я сидел на камне рядом с девятнадцатилетним пацаном, который родился на острове шесть километров в длину, и понимал, что он спрашивает у меня про размер мира.

Он спрашивал не у чужака с ножом. Он спрашивал у человека, который откуда-то приплыл.

Я к тому времени знал слов двести семьдесят.

Я взял палку и стал рисовать на земле.

Море. Восточный берег. За ним ещё земля. Ещё море. Ещё земля.

Я рисовал минут десять, забирая всё дальше вправо, и он смотрел, и когда я дошёл до края расчищенного пятна и стал стирать начало, чтобы продолжить, он остановил мою руку.

Он не хотел, чтобы я стирал начало.

Он сказал длинную фразу, и я понял из неё, наверное, треть.

Он сказал, что весной ходил с Кинтом на Аму́ргу.

Он сказал, что оттуда видно ещё три острова.

Он сказал, что хотел бы пойти дальше, но варда ходит только туда, куда ходит, а его никто не пустит.

И потом сказал последнее, короткое, и вот его я разобрал целиком, потому что все слова были простые:

— Ты видел много.

Не с завистью. Просто отметил факт.

Я ему тогда не ответил.

Сказать было что. Просто я в тот момент сидел и очень отчётливо понимал, что вижу перед собой человека, который в другом веке был бы моряком, и хорошим, и ходил бы туда, где кончается его карта, и был бы этим счастлив.

А тут он сидел на камне на острове шесть на три и спрашивал у меня, где кончается мир.

Он ушёл спать через полчаса.

На прощание хлопнул меня по плечу и сказал что-то весёлое — я не разобрал, но интонация была из тех, что в переводе не нуждаются.

Через восемнадцать часов он утонул в двадцати метрах от берега, на глубине, где взрослый человек достаёт дно