Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Тисса села обратно. Он сказал:

— Меня отдали не оттуда.

Он не был из нижнего ряда.

Дом Асси стоит в нижнем, а он им двоюродный, и жил он не у них — он жил выше.

И его всё равно взяли.

Тисса что-то спросила у него, резко.

Он ответил, и они заговорили — быстро, я перестал успевать, и Ниссо тоже не успевал переводить, — и говорили минуты три, и это был первый разговор, который Тавво вёл при мне.

Я не понял почти ничего.

Я понял только по лицу Тиссы, что он говорит ей что-то, чего она не знала.

И одну вещь я всё-таки вытащил, потому что слова были простые и повторились дважды.

Он сказал: наверху тоже есть должники.

Тавво замолчал так же внезапно, как заговорил, и лёг обратно лицом к стене, и больше в тот вечер не издал ни звука.

Я сидел и складывал.

Девяносто человек наверху — это не девяносто спасённых.

Это те, кого можно оборонить.

А кого именно из этих девяноста в тот же год впишут в маленькую корзину, потому что у их дома долг, — это отдельный вопрос, и Акар на него не отвечал, потому что я не догадался спросить.

Ругались мы часа полтора, и это была самая тяжёлая беседа за все время, потому что у меня на неё было двести слов, а ей нужно было сказать очень много.

Началось всё с трёх.

— Скажем всем, — сказала она.

Я помотал головой.

Она посмотрела на меня и повторила — медленнее, думая, что я не понял. Она всегда так делала, когда я мотал головой не там, где надо.

— Скажем. Всем. Сегодня.

— Нет, — сказал я.

Дальше пошло плохо, потому что дальше надо было объяснять.

Я взял глину и нарисовал: нижний ряд, человечки, много. Показал: сказали. Показал: пошли — и провёл линию вверх, к верхнему ряду.

Она кивнула. Ну да. Пойдут.

Я нарисовал у верхнего края чёрточки — закрытый проход, я его сам и придумал, я сам показывал Акару, где закладывать.

И столкнул два ряда человечков лбами.

— Драка, — сказал я. И, поискав слово, добавил единственное, какое было: — Свои. Свои.

Она сказала фразу слов на десять, злую, быструю, и я не понял ни одного слова, кроме «дети». Я показал: повтори.

Она повторила короче, и в этот раз я разобрал.

— Пусть дерутся.

Вот тут мне стало страшнее, чем от девяноста.

Потому что она была не в истерике. Она сказала это ровно, как говорят вещь, которую до этого обдумали.

Я стёр рисунок ладонью и нарисовал заново — потому что мне надо было показать не драку, а то, что после.

Нарисовал побитых. Положил четверых человечков набок.

Потом нарисовал сбоку море и лодки. Много.

И показал на пальцах: восемь. Восемь дней.

Побитый остров. И через восемь дней — они.

Она смотрела на глину долго.

Потом взяла у меня из рук палку и сама дорисовала.

Она поставила рядом с лежащими человечками ещё двух — стоящих. И провела от них черту вниз, за край таблички.

И постучала по этой черте.

Я не понял.

Она постучала ещё раз, и позвала Ниссо, и Ниссо перевёл в четыре слова, и вот эти четыре слова я разобрал целиком:

— Их всё равно возьмут.

И она была права.

Вот в чём всё дело, и вот почему та ночь до сих пор со мной.

Я говорил про то, что случится, если сказать. Она говорила про то, что случится, если не сказать.

Мой довод был про эту неделю. Её — про следующий год, и через год, и через десять, и вся её жизнь была доказательством: у неё уже забрали отца, метку на грудь получил её двоюродный брат, а человечек на бирке в нише — это про Ниссо, и она это знала раньше меня.

Я предлагал ей потерпеть, чтобы не стало хуже.

Ей всю жизнь предлагали потерпеть, чтобы не стало хуже.

Я сказал то, что было правдой, и до сих пор считаю, что был прав, и до сих пор мне от этого не легче. Я сказал:

— Правда — не план.

Три слова. Она не поняла.

Ниссо перевёл, и она всё равно не поняла, и я не виню ни его, ни её: я и по-русски эту мысль объясняю плохо.

Я попробовал иначе. Показал на рисунок: сказали — драка — побитые — лодки. Показал на пустое место рядом: а тут что?

И развёл руками.

Она смотрела на пустое место минуты две.

Потом спросила три слова, которые я разобрал сразу, потому что все они были из моего запаса:

— А план есть?

И я не ответил.

Потому что плана у меня не было.

У меня была оборона верха, которую я честно нарисовал Акару. У меня были посты, гонцы и зеркало. У меня был замер прохода в Ниппе и щель в правой гряде, через которую пройдёт пловец.

А плана, при котором обороняется весь остров, у меня не было, и я знал, почему его нет.

Потому что его, может быть, не существует.

— Дай мне дни, — сказал я.

Она стояла в дверях.

— Сколько?

Я посчитал вслух, на пальцах, при ней: ветер, срок, восемь дней.

Показал пять.

Она посмотрела на меня очень долго. Потом сказала:

— Пять.

И вышла.

Полтора дня из этих пяти я потратил на то, чтобы убедиться, что задача не решается.

Я делал это честно, всерьёз,