Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Он не наказал человека.

Он разорил семью.

Через полгода этот дом опустился в нижний ряд.

Мерсо стоял в двух шагах от хозяина и молчал.

Я на него смотрел не отрываясь всё то время, пока говорил Акар.

Он не дрогнул ни разу.

Он стоял и слушал, как наказывают человека, которому он велел, и лицо у него было точно такое же, как в тот день, когда он сидел на перевёрнутой корзине и показывал мне свою руку. Никакое.

Я стоял в толпе и очень отчётливо понимал, что произошло.

Он не пожертвовал сообщником.

Он пожертвовал исполнителем, оставив сообщника при должности, и сделал это так, что все увидели справедливость.

Более того: он вычистил меня. Полностью. Теперь любой, кто скажет, что чужак роет под распорядителя, получит в ответ: чужак нашёл, кто травил детей, а хозяин наказал, — о чём мы говорим?

Я пришёл к нему с уликой против его человека.

Он взял её и использовал.

Мне это, к сожалению, было знакомо до отвращения.

Я двенадцать лет служил и три раза видел, как это работает, и один раз — очень близко.

Когда в конторе что-то вскрывается — недостача, авария, гибель, неважно, — есть железное правило: виноватого найдут.

Найдут обязательно, потому что не найти нельзя.

И найдут исполнителя.

Не того, кто распорядился, не того, кто утвердил, не того, кто ставил задачу в таком виде, что иначе её выполнить было нельзя. Найдут того, у кого в руках была отвёртка.

Это происходит не потому, что все вокруг подлецы. Это происходит потому, что исполнитель — единственный, чья вина доказуема.

И самое поганое, что это каждый раз выглядит как справедливость.

Мерсо пришёл ко мне через день.

Сам. Вечером, к обводу, где я сидел.

Я его увидел издалека и подобрался, потому что после расщелины у меня к нему было отношение простое и телесное.

Он подошёл и остановился в четырёх шагах — на расстоянии, с которого не бросаются.

— Сядь, — сказал я.

Он сел.

Левая рука у него была уже без повязки. Шов затягивался плохо, края разошлись, и через всё предплечье шла багровая полоса, которая останется у него до конца жизни.

Мы посидели молча. Потом он сказал:

— У меня двое.

Я не сразу понял. Показал: что?

Он повторил и показал ладонью высоту от земли: маленький. Потом ещё раз, повыше. Двое детей.

Дальше он говорил минут пять, медленно, короткими фразами, и я понял почти всё.

Он сказал: я не могу перестать.

Он сказал: если я перестану, придут и возьмут сами, а тогда возьмут не по списку, и возьмут моих тоже.

Он сказал: я ходил туда двенадцать лет.

Он сказал: первый раз меня послал не Акар. Первый раз меня послал отец Акара, и мне было двадцать три.

А потом я спросил его про ящерицу, и он ответил, и ответ был не тот, который я готовился услышать.

Я думал услышать про остров: ослабить, обезводить, чтобы к приходу лодок тут было тихо.

Он сказал про щель за камнем в Ниппе.

Я показал: узелок?

Он посмотрел на меня, и вот тут у него в первый раз дрогнуло лицо — сильнее, чем когда я выкручивал ему запястье при всём дворе.

Значит, я угадал, и значит, он до этой минуты не знал наверняка, нашёл я его или нет.

Дальше он объяснял медленно и путано, и я собрал вот что.

Он копил семь лет.

Два обломка меди, нитку раковин, детскую обувку, которую заказал у сапожника на восточном берегу и ни разу не дал надеть. Всё это лежало в единственном месте на острове, куда никто не ходит и откуда можно уйти по воде.

Он собирался не бежать. Бежать некуда, он это знал лучше меня.

Он собирался выкупить.

Когда придут в следующий раз, он хотел встать перед тем, кто считает, и предложить это за своих двоих — не вместо кого-то, а сверх счёта, за то, чтобы их вычеркнули навсегда.

А потом в расщелину полез чужак.

И Мерсо решил ровно то, что решил бы любой на его месте: что чужак нашёл, и что теперь у чужака в руках вся его жизнь, свёрнутая в козью шкуру и увязанная женским узлом.

Он не мог меня убить. Он попробовал в расщелине и не смог, а второй раз при народе было нельзя.

Поэтому он сделал единственное, что придумал: дал мне другую работу.

Дохлая ящерица в питте — не диверсия против острова.

Это была попытка на неделю занять человека, который слишком близко подошёл к чужому тайнику.

И она, между прочим, сработала.

И потом сказал последнее, и это была та фраза, ради которой он пришёл:

— Не копай дальше. Он отдаст меня. Как Турро.

Я сидел рядом с человеком, который двенадцать лет жёг огонь на мысу, зная, что после этого приходят и увозят детей.

Мне полагалось его ненавидеть. Я честно попробовал.

Не вышло, и я вам скажу почему.

Он пришёл ко мне не оправдываться. Он пришёл торговаться — и торговался ровно тем же, чем торговался со мной Акар, и ровно тем же, чем торговался бы я на его месте.

Своими двумя.

Я не сказал ему ничего.

Я не мог обещать, что не буду копать, — я собирался копать, и он это знал не хуже меня.

Он подождал, потом кивнул, встал и пошёл вниз.

На повороте обернулся и сказал ещё одно, короткое.

— В расщелине. Я не хотел.

И вот этому я не поверил, и не верю до сих пор.

Он давил меня к обрыву вполне