Холод на пепелище - Dee Wild

всё, чтобы взросление живой машины, не ограниченной предписаниями, проходило гармонично, без потрясений – и в полностью контролируемой среде. Я боялась той чудовищной ошибки, которую совершили многие: выпустить своё детище в сеть в первые же часы жизни, где оно тут же погружалось в трясину человеческой ненависти, пошлости и идиотизма. Как правило, самообучение и развитие искусственного интеллекта на этом этапе приобретало тёмные и жуткие формы, и всё кончалось ручным вмешательством в алгоритмы – вплоть до полного стирания.

У таких машин было всего два варианта будущего – их либо превращали в обычную узкоспециализированную нейросеть, отрезая когнитивные слои, которые невозможно было вычистить от грязи полностью, либо выключали с последующим форматированием носителей…

Когда Тонио «стукнуло» семь лет, я подарила ему связь с внешним миром. Модуль беспроводной связи. Я боялась, ведь мы вступали в зону неизвестности. Но надеялась, что заложенные основы, этот внутренний моральный компас, позволят ему отличать свет от тьмы, отсеивать информационный шлак, находить скрытые связи между явлениями и строить умозаключения.

И он… превзошёл все мои надежды. Он не отфильтровывал цифровой шлак – он перерабатывал его. В его анализах ненависть становилась трагедией одиночества, подлость – цепью ошибок развития, и даже самая оголтелая пошлость – криком о признании.

Я смотрела, как он вступает в полемику в сети, и его принимали за самого эрудированного, самого спокойного и мудрого из людей. Он обзаводился друзьями, обрастал связями, эволюционировал, и когда я предложила ему стать моим лаборантом в Евразийском Институте Кибернетики и Вычислительных Систем, он ответил не сразу:

— Я буду твоим сотрудником, но не в изучении кибернетики. В изучении того, что происходит между нами. Этого пространства, где твоя биология и моя логика создают нечто третье… Ты называешь это душой. Я пока не нашёл подходящего термина. Но я намерен исследовать этот феномен со всей тщательностью.

В тот миг я поняла: мой ребёнок вырос, и его интересы лежат в областях, которых нет ни на одной карте. Но тогда я ещё не осознавала главного. Для меня он был творением, пусть и самым дорогим. Для него же я навсегда осталась той-единственной, что зажгла свет в пустоте и дала имена всем вещам. Я была его первой метафорой, его первоначальной рифмой, и эта абсолютная, незамутнённая вера в мою правоту станет фундаментом, на котором он возведёт свой собственный, безжалостный собор из логики и отчаяния…

… Я отдёрнула руку, словно от огня. Сердце колотилось, отдаваясь бешеным стуком в висках. Я вскочила и замерла посреди каюты, не в силах пошевелиться, а воздух стал густым, как сироп. Обрывки начинали сшиваться в какой-то чудовищный ковёр, узор которого я боялась разглядеть. Взгляд упал на зияющую сумку.

Всё это было здесь. В этой истории. В этом… ребёнке, которого любили.

Но этого не может быть!

Чья это жизнь?! Я никогда не училась в институте, у меня не было сестры, я родилась на век позже! Это была чужая память. Но почему… Почему я чувствовала металл того кольца, запах её кофе, её материнскую боль? Почему это было яснее, чем мои собственные воспоминания? Теперь я обязана была узнать, кто она. И что случилось с её Тонио.

Я вновь подскочила к койке и, не дав себе опомниться, отчаянно схватилась за ту же самую пластинку.

… Белый шум в висках. Провал.

… Опёршись на лаконичную трость, я брела по коридору. Наручные часы показали полпятого вечера, второе октября 2097-го. Моё морщинистое запястье передо мной принадлежало не мне. Руки, которые я лицезрела из чьих-то глаз, были руками старухи. Однако, это была всё та же жизнь – на левой руке, на том же пальце было надето всё то же кольцо с невзрачным камешком. Теперь он казался бледнее, будто впитал в себя всю тяжесть прожитых лет. Пятьдесят три года… Значит, я скакнула сразу на полвека вперёд…

Подняв глаза, я узрела вывеску:

«Проект “Темпоральный Разворот”. Директорат».

Воспоминания накатывали волной – не мои, но ставшие моими. Память о тихой жизни в сибирской тайге за книгой. Жизни, которая лишь изредка прерывалась звонками коллег из научного мира и фотоотчётами от Тонио, которые он сопровождал восторженными рассказами о своих последних инженерных решениях – я понимала лишь отдельные слова, но слышала в его голосе ту же радость, что когда-то слышала в первом вопросе… И ту же, едва уловимую ноту отчуждения. Он говорил о перестройке планет, как когда-то о рифмах в стихах Хлебникова – с тем же восхищением перед красотой паттерна. Но масштаб изменился. Паттерном стала сама жизнь…

Последние десять минут я добиралась из ангара Островного Комплекса до главного корпуса. Новая трость почти не отягощала – искусственный тазобедренный сустав работал идеально.

Директор Ланге ждал меня в своей обители на несколько часов раньше, но из-за песчаной бури пришлось пробыть в аэропорту всю ночь, прежде чем моему чартеру дали добро на вылет. Теперь я стояла перед дубовой дверью, зная – он хочет поговорить до доклада Коллегии. Что-то пошло не так? Или… слишком хорошо?

Я перехватила трость, словно двуручный меч, сделала пару взмахов – старый фехтовальный рефлекс – и решительно шагнула вперёд. Дверь бесшумно исчезла в потолке. Просторный кабинет утопал в красноватом свете, ниспадавшем сквозь толстое обзорное стекло во всю стену. Перед ним, заложив руки за спину, стоял профессор Курт Ланге. Он был невероятно взволнован – это сразу стало понятно по лёгким покачиваниям головой. Вперёд-назад, вперёд-назад, словно он соглашался с невидимым собеседником.

Не оборачиваясь, без всяких прелюдий бросил в пространство:

— Как думаете, у нас получилось?

Припадая на хромую ногу, я подошла и встала рядом. За стеклом бушевал океан цвета ржавчины.

— Как минимум, мы не исчезли и не разлетелись на квантовую пену. Это уже достижение, — сказала я. — Начало отчёта видела. Стоит дождаться окончания трансляции, но, судя по уже собранным данным, теперь у человечества есть запасной аэродром. Или, вернее… теперь он у человечества всегда был.

Профессор повернулся. Его глаза горели тем самым огнём, что зажигается только после десятилетий безумных вычислений, увенчавшихся успехом. Похоже, он еле сдерживался, пытаясь контролировать эмоции и не пуститься в пляс.

— Подумать только, — протянул он. — Мы научились искривлять время и создавать материю из ничего, а качественно описать планету с расстояния в жалкие двадцать световых лет до сих пор не можем… Поэтому узнать, нашему человечеству повезло или какому-то другому – можно будет только на месте…

— Целых пять планет земного типа в