Холод на пепелище - Dee Wild

— Щедрость, граничащая с насмешкой, — вставил он.

— Не просто мезопланет, а идеальных с точки зрения климата, к тому же, почти в шаговой доступности… Я так полагаю, к Марсу вы отправите Тонио в конце недели, после повторной самодиагностики?

— И после обработки всего массива данных. Нужно уточнить границы этапов преобразования.

— Четыре тысячи лет на каждую планету… — пробормотала я. — Как думаете, мы, как вид, протянем столько?

Ланге неопределённо пожал плечами.

— Коллегия приняла решение. Используем семенной фонд, ускорим освоение Марса. Главное – первичная атмосфера, которую даст Тонио. Потом простейшие растения… и четыре тысячи лет сожмутся до двухсот.

Я молча кивнула, глядя на ржавые волны. Он говорил о терраформировании, а я думала о своём мальчике, который в одиночку переделывал целый мир. «Слишком большая ответственность для одного существа», — мелькнула тревожная мысль. — «Даже для него. Особенно для него. Того, кто начал с вопроса о Розе».

— Это всё равно много, — вздохнула я. — Будем надеяться, что наши предки всё же получили возможности, которые нам никогда и не снились.

— Вы хотели сказать – возможности, которые были у них всегда, — поправил меня Ланге. — Если они смогут определить параметры этих планет в своих ветвях времени, они решат, что это просто совпадение…

Внизу, за панорамным окном о скалы билась густая пена волн цвета грязного кирпича. Пена, в которой можно было найти почти всю таблицу Менделеева. Наследие десятилетий бездумной индустриализации.

— Наука говорит, что таких совпадений не бывает, — возразила я. — Подходящие для колонизации мезопланеты в рукаве Ориона можно по пальцам пересчитать, а тут целая россыпь прямо под боком… Они всё поймут. Но даже если нет – мы протестировали вашу машину времени и получили бесценные данные.

— Ладно, — согласился профессор. — Они что-нибудь придумают. В конце концов, пробираться через пространство намного проще, чем сквозь время… Давайте лучше сосредоточимся на наших делах.

— Кстати, о наших делах… Есть кое-что, что я хотела сказать вам лично…

— Что? — насторожился он.

— Я лечу с первой группой к Луману.

Он замер.

— Но вас должны были отклонить по возрасту!

— Подписала отказ. Оплатила перелёт сама.

— Но… зачем?! В наши-то годы…

— Потому что хочу увидеть… — Я повернулась к нему, и в моих глазах, старых, выцветших, вспыхнула искра той девушки, что когда-то назвала своё дитя Сент-Экзом. — Хочу воочию убедиться, что нам, как вы выразились, с подарка предкам что-нибудь да перепадёт. Хочу хоть раз в жизни оказаться в мире, который не катится в бездну.

Некоторое время Ланге молчал. Я до последнего держала в тайне своё намерение покинуть проект после успешного испытания терраформера – и это явно застало его врасплох.

— Держите в уме принцип древовидности, — наконец произнёс он.

— Помню. Каждое действие в прошлом создаёт новые ветви. Наша – остаётся нетронутой.

— В теории. Но мы работали на грани. Т-1 менял реальность очень далеко и очень давно… но «почти» – не значит «совсем». Мы играли с огнём, на который не имели права даже смотреть.

В голосе его впервые прозвучало не профессорское высокомерие, а человеческий страх.

— И всё же вы приняли беспрецедентные меры предосторожности, — заметила я. — Т-1 работал очень далеко и очень давно, тем самым исключая любое влияние на Землю и любую возможность временного парадокса…

— Если быть точным, почти исключая. — Сделав акцент на слове «почти», Ланге неопределённо пожал плечами. — Если события не успевают обменяться световым сигналом, они не могут быть причиной друг друга, то есть их порядок во времени не определён. То же касается и гравитации: если её нет, или же она настолько слабая, что ею можно пренебречь… Это – основа, на которую я опирался несмотря на дуализм теории. И на этой основе Тонио выстраивал всю свою работу.

— Вы же понимаете, Курт, почему, вопреки принципу древовидности, Космическое Агентство всё равно готовило корабли для экспедиций?

Он вновь пожал плечами.

— Не знаю… Наверное, они увидели надежду?

— Именно так. Уже сам старт проекта тридцать лет назад дал людям надежду. В Агентстве работают такие же люди, как и мы с вами. Им тоже нужна надежда, за которую они будут хвататься, как за спасительную соломинку… Ну а те, кто решил выжать из остатков времени всё, что можно, сразу отошли в сторону – вы же помните, как всё начиналось.

— Да уж, — хмыкнул Ланге. — Все надеялись на ООН, а в итоге всё тянул Роскосмос под вывеской Агентства и ваша… машина.

— И вот результат. — Я обвела помещение рукой. Взгляд вновь непроизвольно приковала к себе чёрная сфера, медленно плывущая на запад по мере едва заметного вращения планеты. — И мне тоже нужна надежда… Я хочу своими глазами увидеть всё и избавиться от этой двойственности. Либо вы правы в предосторожностях – и изменённые в прошлом планеты изменились и в нашем времени, либо вы опять же правы – и в нашем времени они остались безжизненными каменными шарами.

Профессор Ланге усмехнулся.

— Что ж, если я сделал одолжение не только чужим потомкам, но и своим современникам, это будет хорошо вдвойне. А если нет – мы помогли другим сделать то, что не смогли сами. Сохранить их мир.

— Уж с Марсом вы справитесь и без меня, — уверенно сказала я. — Ну а я посмотрю, какие перспективы есть у планеты возле Лумана.

— Хорошо, — тихо произнёс профессор. — Насколько я помню, корабль отбывает через месяц. У вас как раз будет возможность доработать положенные две недели… А почему вы выбрали именно Луман?

— Название понравилось, — призналась я.

С ироничной улыбкой Ланге легонько покивал, а потом спросил:

— Как он? Сто двадцать миллионов лет… Каковы ощущения?

Я смотрела на чёрную сферу, висящую в ржавом небе над бескрайней гладью мёртвого океана.

— Он ещё не закончил передавать данные. И он молчит. А я чувствую, что что-то не так. Он был творцом, а теперь видит, во что мы превратили свой мир. Он знает… что можно иначе.

— Вам не кажется, что вы додумываете?

— Я знаю его. Возможно, нам стоило вернуть его к облаку Оорта…

— Нет. Коллегия должна увидеть его здесь. — Его голос стал твёрдым, официальным.