Холод на пепелище - Dee Wild

— Себя, — тихо сказала я. — И не себя. Целые жизни, дядя Ваня. Как будто кто-то записал на эти пластинки не прошлое или будущее, а… альбом с чужими фотографиями. Самыми важными и ценными.

— Если ты собираешься работать со временем, тебе нужно с чего-то начать, — произнёс старик. — Я не знаю, как это работает, но уверен – если будешь менять свойства времени, их для начала нужно описать и понять, как можно на них влиять, насколько это вообще возможно… Научный метод – наше всё… — Его тон был таким, будто он снова пытался меня чему-то научить. Только теперь я знала цену этим урокам. — Есть идеи, что ты будешь делать со временем?

— Я пока ничего не знаю. Да и вряд ли здесь сработает этот твой научный метод… Он ведь и с людьми не очень-то сработал, правда?

В динамике повисла короткая, напряжённая пауза. Словно я нечаянно дотронулась до оголённого нерва.

— Лиза… — он вновь обратился ко мне по имени. — Это просьба, не приказ. Будь осторожна с артефактом. Мы не знаем, что это, и как оно работает… Время – это ведь паутина причинности. Дёрнешь не за ту нить – и оно распустится.

— Уж ты-то мне не дашь напортачить, — устало усмехнулась я. — До тебя мне ещё расти и расти… Вы с Верой не хулиганьте тут в моё отсутствие, — предупредила я, пытаясь вернуть разговору былой налёт беззаботной фамильярности. Вышло фальшиво.

— Ты как ушла, я её сразу отключил от питания. Надо бы её вообще убрать куда-нибудь… В долгий ящик. А ты там особо не гуляй, — напутствовал дядя Ваня, и я почувствовала искренность в его словах – всю, на которую был способен этот старик. — Самодеятельности не нужно. Только до корабля – и при малейшей опасности сразу возвращайся. А я, если ты не против, посмотрю через камеру на твоём шлеме… Для твоей безопасности. Два глаза – хорошо, а четыре – лучше…

Замедлить время, остановить, перемотать. Изменить его свойства… Вернуться в 1962-й год, найти обсерваторию… Но это всё потом. А сейчас в голове пульсировала только одна мысль – история с первой пластинки. Моя главная загадка. Я с нетерпением ждала момента, когда снова смогу к ней прикоснуться, как археолог – к надписи на стене забытого храма. Перед глазами, навязчиво и чётко, то и дело всплывал чёрный шар, висящий в оранжевом небе. Антипод закатного солнца, его полная противоположность.

И странно – память, как будто искажённым эхом на этот чёрный шар, стала возвращать свет. Закаты и рассветы, встреченные в больших, открытых мирах. Они стали теперь не просто прошлым, а жизнью другого человека – какой-то далёкой, цельной Лизы, которой я когда-то была. Уже потом пришли пещеры. Подвалы. Тесные комнаты и зубья скал. Они вытеснили солнце и стали моей единственной реальностью на целую вечность. Я попросту забыла, как выглядит горизонт…

Я вдруг вспомнила человека, который перед неминуемым превращением в чудовище рассказывал о своей любви к закатам и сетовал на то, что не уделял внимания рассветам. По-моему, он был архитектором…

Я шла, отмеряя ритм сердца шагами, а в голове крутился один вопрос: почему закаты так гипнотизируют?

Может, потому, что это обещание? Переход от света к тьме – это долгожданное облегчение, и впереди ждёт покой. Сон. Этот младший брат смерти, который каждый вечер дарит нам репетицию конца, чтобы утром мы могли начать сначала. Метафоричная смерть, завершающая цикл…

Мы тонем во сне и во тьме, раз за разом, достигая дна своего цикла, чтобы вынырнуть вновь. Каждый – в своём ритме, заданном ближайшей звездой и эволюцией, что дала нам органы чувств…

Но есть в закате и другое. Нельзя смотреть прямо на солнце, но когда оно уходит, его лучи становятся терпимыми. Можно водить взглядом по небу вокруг солнца, оставляя на сетчатке белые пятна от яркого света, как шрамы от взгляда на божество. Рисовать ими узоры, что проступают под веками. А потом, в самый последний миг, когда солнце краснеет и почти касается края мира – можно встретиться с ним прямым взглядом. Увидеть иной порядок вещей – живущий при этом по тем же законам, что и ты. Этот миг краток, но он – честный. В нём нет обмана. Только факт: свет уходит, и ты проводишь его взглядом, не отворачиваясь…

Мысль прервала вибрация – низкая, на грани слуха, от которой заныли корни зубов. А следом обрушился звук. Басовитый, древний, как от движения первородного материка. Странные птицы взметнулись в панике, рассыпавшись по небу светлыми брызгами.

Я не стала падать на землю в поисках укрытия, лишь присела на колено, опустившись в красный, дышащий ковёр, и подняла голову. В вышине из воздуха соткался мерцающий силуэт – продолговатое тело, похожее на ската, обрело очертания, открывая взору внутренние органы под прозрачной кожей – причудливое переплетение трубок, пульсирующих мешков, жил и сверкающих проводов. Анатомия иного мира.

Он трубил, словно в рог, спускаясь с небес. Его брюхо вспучилось, и вниз метнулись светящиеся плети-щупальца – молниеносные, смертоносные. Одно из них настигло белёсую тушу, обвилось кольцами – и схлопнулось с тихим хрустом ломающихся лучей-крыльев. Короткий, пронзительный вопль всколыхнул воздух, а скат махнул крылом и пошёл на разворот.

Щупальца, словно нити, втягивались вместе с добычей обратно в брюхо, гул оборвался, а свечение померкло – и он растворился в воздухе. Будто и не было. Призрак, выполнивший свою функцию в пищевой цепи этого красно-зелёного ада.

Я выждала пару минут. Поднялась. И пошла дальше. И после этого короткого акта небесной жестокости наступила странная, почти невесомая лёгкость. Шагать стало проще – как будто я только что увидела не ужас, а правило. Жестокое, простое – и не имеющее ко мне никакого отношения…

Шаг. Вдох. Шаг. Выдох. Шаг. Вдох…

Монотонный ритм. Браслет тикал, отмеряя тающий в баллоне кислород – и этот тикающий счётчик вернул меня к единственному, что теперь имело значение.

Время.

А можно ли не просто быть его песчинкой, уносимой потоком? Можно ли вырваться из замкнутого цикла «дней» и «лет» – этих выдуманных нами клеток – и почувствовать само его течение? Не ухватить миг. Не впитать момент памятью. А ощутить ход времени, как ощущаешь течение реки, в которую вошёл по колено. Вцепиться в доску, взобраться на гребень волны и обозреть хоть