Холод на пепелище - Dee Wild

Я шла – и шаги отмеряли мои секунды, остававшиеся в баллоне. И вдруг поняла: человек не чувствует времени, пока не услышит его безжалостный ход в собственном, конечном дыхании. Пока не осознает его как ресурс, который можно – и нужно – израсходовать. Пока не ощутит его острую нехватку.

Сколько я себя помнила, мне лишь изредка, на мгновения, удавалось вырваться из привычного забытья. И вот, отрешившись на миг от человеческих конструктов, сбросив с себя кожу «Лизы Волковой», я, кажется, это ощутила. Не течение времени, а его вес. Время не было тяжёлым – оно было осязаемым, как лучи солнца на коже. Как таянье снежинки. Как совокупность всего, что фиксируют органы чувств, и того незримого броуновского движения, что клокочет под поверхностью мира.

На мгновение это удалось. Удалось удержать это ощущение близости к Вселенной.

А потом, как это всегда и бывает, я снова себя потеряла. Стоит во власти первого порыва оглянуться назад в поисках только что ушедшего ощущения – и перестаёшь чувствовать время, накладывая на реальность блеклый отпечаток прошлого. Заглянешь вперёд – и вовсе уже упустишь время из виду, утонешь в прогнозах, включишь «рацио» – этот дар и проклятие неокортекса…

Но здесь, в этом чужом мире, время было иным. Оно было здесь – в пульсе планеты, в неощутимом росте кораллов, в охоте невидимого ската. И его не было – потому что здесь нет «вчера» и «завтра» в человеческом понимании. Мы уверены, что время течёт в одну сторону, лишь потому, что нам нужны ориентиры. Нам нужно что-то, на чём можно построить попытку понять это явление – чтобы не сойти с ума. А секрет всё ещё здесь. Неразгаданный, он манит и заставляет снова и снова впотьмах бродить среди пространства – там, где времени нет… или где оно течёт иначе…

Туман, как живое существо, медленно откатывался, обнажая пейзаж, и вновь надвигался, пряча его. Издали доносились леденящие душу протяжные вопли – песня неведомого зверя. Я шла по дуге, инстинктивно огибая источник звука. У меня не было права на чужую войну.

Шипели крошечные гейзеры, выплёвывая струйки пара из-под маслянистой почвы. А в стороне, из самой плоти планеты, к небу тянулись раскидистые, красноватые деревья. Начинались они как сплетения толстых, жилистых лиан, а выше раскидывались в причудливый, густой лес. На изгибах их веток вместо листьев свисали мягкие, пульсирующие тусклым светом шарики, и чем выше к кроне – тем эти шарики были больше, светлее, загадочнее…

Краем глаза замечаю движение – и поворачиваю голову. На холме, вытянув длинную шею в струну и широко расставив мощные ноги, замерло нечто. Контуры напоминали страуса, но это было скульптурой из живой кости и острых углов в полтора человеческих роста. Вместо глаз над массивным, острым клювом подрагивали мясистые отростки. Жабры? Антенны? Они ловили что-то в воздухе. Меня.

— Это ещё что за тварь? — спросил в наушнике голос дяди Вани с аналитическим интересом.

— Похоже на стра…

Не договорила. Существо присело, сложив ноги, как перед прыжком, и издало звук – высокий, вибрирующий гул, от которого задрожала почва под ногами. Оно скакнуло в мою сторону, разом распушив «перья» – пучки острых хитиновых пластин. Угроза. Чистая, простая, как закон физики. Сердце бешено заколотилось, я отшатнулась, рука рефлекторно вытянулась в готовности применить «силу», а животное сдвинулось ко мне. На один шаг. Не ближе.

Существо не атаковало. Оно выдавливало. Медленно, неотвратимо, делая шаг за шагом, оно оттесняло меня к чёрному провалу леса. В его слепой, ощетиненной морде читался не гнев, а древний, неумолимый инстинкт: «Ты – чужая. Уходи с моей земли».

Позади него, слева и справа, из-за холма вышли ещё двое. Они обходили меня по дуге, замыкая полукольцо, и вариантов не оставалось. Или бой с тремя неизвестными тварями на чужой биохимии – с «приятным» довеском в виде кровотечения, или…

Или принять их правила.

Я отступила под сень первых деревьев. Существа остановились на склоне холма и замерли, выжидая. Я сделала ещё несколько шагов вглубь, пока их угловатые силуэты не скрылись за мясистыми стволами. Меня почти прогнали. «Почти» – потому что проводили, ведь я послушалась их.

Остановившись, я сверилась с браслетом. До цели оставалось полпути. Крюк через лес несильно добавит расстояния, но сейчас главное – не стать частью одной из здешних пищевых цепей. Глядя под ноги, я осторожно пошла вперёд, через чащу. Даже растения здесь могли представлять опасность…

В какой-то момент я позволила себе оглянуться вокруг.

По стволам в полутьме ползали странные существа – плоские многоножки, круглые, как тарелки, с узорчатыми панцирями. Каждый узор – уникальный. Замысловатые спирали, ломаные линии, пятна, словно страницы из книги, написанной на неизвестном языке. Одни зарывались в красный ковёр, другие выползали из него и устремлялись по деревьям вверх.

Между кронами в вышине протягивались лианы, будто провода, с которых свисали продолговатые мерцающие плоды. Внизу, на красноватом растительном ковре тут и там вспучивались синие цветы, обнажая бутоны. При моём приближении «цветы» взмахивали лепестками, открывали крошечные глаза и срывались с места вверх, скрываясь среди пульсирующей шарообразной «листвы»…

— Дядя Ваня, — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от «цветка», который только что взмыл, хлопая «лепестками». — Ты это видишь? Это вообще реально? Или у меня наконец поехала крыша, и я галлюцинирую?

Мир был настолько чужим, что казался последним сном мозга перед отключением, а в динамике царило тихое шипение.

— Вижу, внучка, вижу, — его голос приобрёл старую, давно забытую окраску – азарт первооткрывателя, смешанный с благоговением. — Аммиачная атмосфера, азотно-фосфорная основа биохимии… У них, понимаешь, в основе молекул не углерод, как у нас. Они дышат водородом, выдыхают азот и, уж прости за прямоту, какают фосфором. Это… это не просто другая планета. Это другое уравнение самой жизни. Вся наша углеродно-кислородная цивилизация – всего лишь один частный случай, один эксперимент Вселенной. А здесь – ещё один. Живой, дышащий.

Я не могла сдержать лёгкую, почти детскую улыбку. Его тон, этот научный восторг, был таким… нормальным. Таким знакомым. Казалось, на секунду не стало ни «Интегры», ни Ковчега, ни образцов А и Б. Был просто он – гениальный, увлечённый механик – и я – его глаза и руки в опасном месте.

— Что ж, профессор, — сказала я с лёгкой, старой иронией. — Принимаю заказы. Принести тебе на пробу