Холод на пепелище - Dee Wild

— Лиза! — его голос вмиг сменил тональность с восторженной на отцовски-суровую. — Ничего не трогать. Ни-че-го! Ни под каким предлогом! Мы не знаем, как их азотно-фосфорная биохимия среагирует на нашу углеродную оболочку. Одна спора, один микроскопический шип – и твой скафандр станет инкубатором для чего-то невообразимого. Или… ты растворишься изнутри, как кусок сахара в кипятке… Ты меня поняла?

В его словах был страх за меня – такой человечный, почти родственный страх. И от этого на душе стало… странно тепло.

— Поняла, поняла, — смиренно сказала я и зашагала вперёд, но теперь уже с осторожностью не исследователя, а гостя в чужом, невероятно хрупком мире. — Буду только смотреть. Обещаю.

Шаг. Земля пружинила. Шаг. Воздух был чужим. Как подготовиться к миру, в котором нет ничего нашего, человеческого, привычного?

Здесь нельзя было быть уверенной ни в чём. Поведение этого мира не поддавалось расчёту, и любая его реакция на меня была абсолютно непредсказуемой.

И это было… освобождением.

Здесь, в дышащем багровом теле чужого мира, все человеческие конструкты расползались, как песочный замок под приливной волной. Распорядок дня. Вежливость. Мода. Позитивный настрой. Справедливость. Благородство. Даже ненависть. Даже месть…

Я смотрела на этот лес, где жизнь была просто процессом – без драмы, без цели, без этих дурацких ярлыков, которые мы вешаем на всё, чтобы не сойти с ума от бессмысленности. «Добро», «зло», «долг», «любовь» – всё это были костыли для хромой души, неспособной просто быть.

И тут встал последний, леденящий вопрос, который бился в висках вместе с пульсом: как отбросить всё наносное, но при этом не перестать быть человеком? Я всегда считала, что это удел лишь младенцев – ещё чистых, ещё не успевших заразиться. Или удел мёртвых – окончательно свободных от всего. Но я – не младенец. И пока что – не мертва.

Как признать эти конструкты ничтожными, а себя – свободной от них? Возможно ли это вообще? И если да – то до какой черты? Если стереть всё, что привито, что нажито, что высечено болью… что останется? Останусь ли я хоть чем-то?

И не окажется ли, что единственное, что не конструкт – это боль?

Боль. Страх. Голод. Холод.

Древняя, животная сигнализация мяса о своём разрушении. Но что, если и боль – всего лишь самый древний, химический кнут эволюции? Примитивная ловушка, заставляющая цепляться за жизнь, которая сама является ловушкой?

Заставляющая двигаться, цепляться, выживать…

… ради чего?

Чтобы продолжить цепь таких же, запертых в плоти и боли, существ? Чтобы произвести на свет новую партию страдальцев для этой вселенской бойни?

Лес молчал. Он был осторожен, притих, наблюдал. Пока во мне бушевала тихая, беззвучная буря сомнений, внешний мир просто был. Я поправила рюкзак с артефактом – этим клубком чужих судеб – и побрела дальше…

И тогда я ощутила биение. Лёгкие, но чёткие, нарастающие толчки в землю под ногами. Откуда-то издалека, сквозь чащу, доносился глухой, мерный гул, словно по планете бил гигантский молот.

Бум. Бум. Бум…

Звук приближался, метры таяли один за другим, расстояние до корабля на браслете сокращалось. А удары становились ближе, громче, неумолимее. Лес замирал в ожидании. И я шла навстречу этому ритму – неведомому, чужеродному, но такому же реальному, как земля под ногами и вопросы в голове.

— Я чувствую, как дрожит земля, — пробормотала я. — Неужели землетрясение?

— Не знаю, — отозвался наушник. — Я уже вообще ничего не знаю и, кажется, начинаю привыкать к этому чувству. Ты только давай там поосторожнее…

Я вышла из-под сени леса под бездну зеркального неба – и замерла.

Существо.

Оно было не просто огромным. Оно было буквально геологическим событием, шло на полудюжине колоннообразных ног, и каждая была толщиной с колонну. Ростом – с трёхэтажный дом. Тело – гигантская, бугристая каменная чаша, доверху заполненная бурой жижей, которую я видела в отражении сверху. Над ней клубилось живое облако птиц – или того, что здесь выполняло их роль. Они пикировали в жидкость, взмывали обратно, кружили – совершали древний ритуал, величественный в полной ко мне безразличности.

А в сотне метров впереди, распластавшись на земле, стоял он. Корабль. Призрак, приговорённый к одиночеству. Некогда серебристая корма была изъедена синеватыми потёками, как труп, покрытый плесенью. Аммиачные осадки въелись в металл, оставляя проплешины и язвы коррозии, а плотный красный ковёр обнимал его, тянулся к нему щупальцами-стеблями.

Громыхая по земле, мимо шагали гигантские каменные чаши. Мигрируя с запада на восток, они огибали корабль, а воздух наполнял многоголосый щебет птиц разных форм и размеров. Жизнь во всей её суете игнорировала меня, представительницу чужого инвазивного вида, будто меня здесь не было вовсе.

Именно так. Меня здесь не было. Я была тенью, случайным, незначительным сбоем в великом, равнодушном процессе.

— Дядя Ваня, приём. Как слышно? — Мой голос в скафандре звучал плоско, приглушённо.

Пауза. А затем его скрипучий голос прозвучал на удивление чётко, словно он сидел прямо тут, в шлеме.

— Слышу, внучка. И вижу. — В этом старом, укоренившемся слове «внучка» слышалась странная, усталая нежность – эхо из другого измерения. — Похоже, это корабль россов, и он уже успел основательно врасти в землю. Стать частью пейзажа.

— Отсюда отлично слышно, как трещат твои надежды выбраться с этой планеты. — Я усмехнулась, и усмешка отдалась болью в скулах.

— А твои надежды как поживают? — парировал старик, но в его тоне была не колкость, а усталое любопытство.

— Их нет, — просто сказала я, глядя снизу вверх на чашу-гиганта, что зачёрпывала облака. — Мне уже плевать на всё. Надежда – это самый болезненный из конструктов. Он заставляет бежать, когда уже давно пора просто… остановиться.

Выждав, я улучила момент и быстро побежала через открытое место между двумя шагающими титанами. Расталкивая лениво колыхавшиеся щупальца-стебли, я преодолела последние метры, и вот уже изъеденный коррозией борт машины возвышался надо мной мёртвой громадой. На металле красовалась выцветшая эмблема – щит с медвежьим оскалом, прикрывающий сизо-фиолетовую каменную планету.

Живая почва плотно обволакивала массивные стойки шасси, а под брюхом машины росли зеленоватые пульсирующие грибы, вьюны тянулись по опорам и исчезали где-то наверху. Земля схватила некогда летавшую машину и теперь крепко удерживала её в своих объятиях, не в силах проглотить, но и не желая отпускать.

Грузовая рампа была поднята, люки – задраены. Я осторожно обогнула корабль, шаря взглядом по корпусу и размышляя о том,