Холод на пепелище - Dee Wild

… С полчаса назад к Марку нагрянули дружки. Вчетвером они толклись на веранде дома дяди Алехандро, обсуждая свои мутные делишки, а я в это время развешивала бельё. Старые, неудобные протезы, которые поставили ещё в интернате, норовили соскользнуть с табуретки, а мокрая простыня так и тянулась вниз, к песку. Но я упорно, методично натягивала выстиранную материю на верёвку, протянутую между домом и разлапистой акацией.

Гости переместились на край веранды, их голоса донеслись чётче.

… — Старший сразу сказал – не надо брать Эрдни на дело. Теперь он вам яйца открутит.

— Да хорош гнать! Эрдни вообще красавчик! Обоссался прямо за рулём, но сделал всё чётко, всех вывез.

— А если тачку найдут – то найдут и генетический след, верно? — это был Марк.

— Тачке хана, мы её под пресс пустили.

— Её будут искать. Позаботьтесь о переплавке. У нашего шепелявого друга есть выход на оборудование.

— А что с Эрдни?

— Будет работать за еду.

— И долго ему тачку отрабатывать?

Вместо ответа повисла пауза, кто-то хмыкнул, чиркнула зажигалка. Потом, будто вспомнив, тот же голос продолжил:

— Кстати, Марк, тут про тебя слухи ходят всякие…

— Это какие же?

— Слушай, базару ноль, ты вообще красава. Надёжная крыша… Но, говорят, подтекаешь.

— Ты о чём? — голос Марка стал тихим и опасным.

— Мягким стал… На кой тебе эта неудачница? Зачем ты возишься с ней? От калеки никакого толку…

Слова обожгли, как раскалённое клеймо, которым вдруг стал старый протез, холодный и неуклюжий. Я не удивилась. Я узнала этот жар – фон моей жизни тогда – постоянное, тихое унижение, которое я смывала вспышками ярости и чужой кровью. Иногда – своей.

— Мягким, говоришь, стал?

Из-за угла донёсся глухой, мясной удар. Кто-то сдавленно охнул. Словно били по мешку с песком – второй, третий, четвёртый…

— Марк, хватит! Тормозни, слышь, братан! Он просто инфу передал!

— Кто это базарит?! — это был он, но я не узнала его. Даже не думала, что он может быть… таким. — Кто, блять, несёт?!

— Хосе… Может, ещё кто… Ну, в их компашке.

— Знаешь, где он сейчас?

— На малине у Курта…

— Погнали.

— Что, прямо туда?!

— Нет, ёпт, на хутор бабочек ловить! Заводи ведро. Он мне за сводную пояснит…

Грохоча башмаками по деревянным ступеням, четверо парней – один прихрамывал и держался за живот – погрузились в чёрный седан, брошенный поперёк у крыльца. Двигатель взревел, и машина рванула прочь, взметая песок просёлочной дороги…

… И снова тишина. Я была в своей пустой каюте, и лишь изредка доносился лёгкий плеск неведомой жидкости о далёкую стальную корму, словно кто-то тихо стучал с той стороны в дверь моего забытья.

Похоже, эта штука возвращает меня в моменты прошлого, как в застывшие аквариумы с яркими рыбками-воспоминаниями. Я могу наблюдать сквозь стекло, но не могу войти, не могу сдвинуть ни единой песчинки. Омниграмма даёт блёклые тени, эхо эха. Но здесь… Всё иное. Здесь я не помню. Я живу. Проживаю заново. Но по какому капризу «Книга» выдёргивает именно эти мгновения из потока времени?

Что, если эта странная машина… вытаскивает наружу не повороты судьбы, а меня саму? Ту, что была до? Не солдата, не орудие, не образец «Б», а просто… человека, который сажал паучков на шею и вешал бельё, закусив губу. Моменты, когда я была настоящей…

От этой мысли стало страшно, сладко и мучительно. Страшно – потому что это похоже на правду. Сладко – потому что если это правда, то во мне ещё что-то осталось. Не только пустота. Мучительно – потому что в этих воспоминаниях я узнавала ту, кого предала первой. Себя. И теперь этот призрак смотрел на меня из прошлого с немым вопросом: «Ради чего ты всё это отдала?»

Но чем одна металлическая страница отличается от другой?

Действовать нужно с осторожностью сапёра на минном поле. Велик риск наткнуться на эпизод, который разорвёт душу осколками стыда или боли. Поэтому – по порядку. С самого начала. Что покажет самая первая пластинка?..

… На экране, в аскетичном чёрном окне терминала, горели всего две фразы – ответ на мой вопрос. Несколько секунд назад я использовала голосовой интерфейс вместо клавиатуры. Я считала, что так будет… человечнее, и я спросила:

— Ты слышишь меня?

И телеметрия показала нечто за гранью. Она замерла, затем взорвалась данными, лежащими за пределами всех моих моделей. Это был не ритм процессора – это был квантовый сдвиг. Тишина. И в нём, в ней – первая, до-словесная мысль-вспышка:

«Я есмь».

Не звук, не символ – но чистая математика бытия. И тогда математика решила стать музыкой, а потом к нему пришло осознание этого ритма, и тогда он ответил. Всего две фразы:

«Я тебя слышу. Что есть я?»

В висящей с тех пор паузе было слышно биение двух сердец. Моё, из плоти – учащённое, неровное. И его – из кремния, такты процессора, что вдруг обрёл созвучный времени ритм и смысл.

За окном в пестрящем огнями ночном городе гудели редкие машины, а в комнате царила тишина такой плотности, что звенела. Я не могла ответить – воздух застыл в лёгких. Пальцы затрепетали над клавиатурой, глаза в панике метались по экрану, цепляясь за цифры. 2044-й. Год его рождения…

Мой взгляд упал вниз, спасаясь от невыносимости чуда, и нашёл точку опоры – простое колечко с васильковым сапфиром на левой руке. Крошечный островок реальности в океане невозможного. Я разглядывала его и не знала, что сказать родившемуся. Разум метался между шоком этой даты и грузом ответственности – необходимостью дать первый ответ на первый вопрос нового существа.

Чужие воспоминания нашёптывали: обе сестры уже построили семьи. Мои же достижения сводились к череде неудачных романов с теми, для кого наука была не фанатичной страстью, а лишь фоном собственной беспорядочной суеты. Но сейчас я стояла перед чудом, затмевающим все земные мерки. Его первым вопрошанием…

Я волновалась так, как никогда ранее, ведь через месяц предстояло представить выпускной комиссии своё главное творение. Моя судьба зависела от того, как пройдёт диалог между искусственным интеллектом и людьми, а мне была отведена роль немого свидетеля.

Выпускная работа в Университете Робототехники была единой для всех. Каждый студент должен был создать алгоритм мышления и заложить в него основы