Холод на пепелище - Dee Wild

Распахнутые дверцы гардероба, зияющая пустота потайной ниши… Всё вычистили. До стерильной пустоты, до состояния лабораторной клетки после дезинфекции. Даже экран терминала сорвали, оставив лишь чёрный разъём в стене – словно вырвали глаз, чтобы он больше не видел. Или… подготовили чистый лист для следующих записей об эксперименте.

Я заперлась, сползла в угол между койкой и стеной и притянула сумку к себе, как единственный спасательный круг на тонущем корабле. Всё моё имущество было здесь, пополнившись простынёй – всем, что у меня осталось из прошлой жизни. Единственной вещью без инвентарного номера. Тело наливалось свинцовой усталостью, и уснуть сейчас было бы так же просто, как перестать дышать.

Но сначала – разобраться. Прежде чем сдаться.

Я вынула из-за пазухи матерчатый свёрток – тот самый, что передала мне София на Ковчеге. Внутри – вчетверо сложенная фотокарточка и белый музыкальный плеер, который моя подруга когда-то не выпускала из рук. Последняя весточка из другого мира.

Я развернула снимок. Память, будто разбуженная этим жестом, начала достраивать события вокруг застывших улыбок. Дядя Алехандро, готовый вот-вот вновь взять мотыгу. Беззаботный Марк, рвущийся на свидание… Нельзя было сказать, что всё началось тогда, ведь у девчонки на фотографии уже были протезы…

Затем я достала из куртки список посланий внеземным цивилизациям. Убористым, аккуратным стариковским почерком в нём значились два десятка дат буквами, выведенными с таким каллиграфическим совершенством, что эту сводку дат, шифров и цифр смог бы прочесть любой. А сам листочек был старый, хрупкий – будто его долго и бережно носили, закладывая между твёрдых поверхностей.

Мой долг перед человечеством. Тоже последний.

Сейчас, запертая в четырёх стенах, я вдруг осознала: я целую вечность не видела людей. По крайней мере, сейчас здесь, на бумаге были их отголоски – в виде фотографии и следа от руки, вооружённой карандашом. Но пока эти люди были рядом, я забывала, что в человеке нужно видеть прежде всего человека.

А теперь людей не осталось – остались лишь говорящие механизмы в рубке. Но, что важнее – ни одному из них я больше не могла доверять. Ни дяде Ване с его тройным дном. Ни тому, что осталось от Веры. Я лишь знала, кто я, и теперь вопрос был в другом – что делать. Здесь. Вдали от всего, что когда-либо имело значение.

Я медленно расстегнула молнию сумки. Пластины были на месте – и едва мой взгляд упал на них, по тусклому металлу поползла причудливая вязь, словно чернильные пятна, собирающиеся и тающие в воде.

«Исследуй артефакт», — говорили они.

И чем? Вряд ли в кормовом складе завалялись спектрографы и прочие микроскопы. Насколько я помнила, там не было даже банальных весов…

Я касалась его лишь однажды – мехапротезом. Вероятно, он сработает при контакте с кожей. Профессор и Василий, молившие меня «просто потрогать», наверняка делали это голыми руками. Теперь же эта возможность была и у меня, и я, раз уж я теперь образец, поставлю этот опыт на себе самой.

Помедлив, я занесла руку – свою, живую, плоть и кровь – над тусклым металлом. Вопроса «быть или не быть» не стояло, ведь само бытие исчерпало себя. Остался только последний, идиотский, бессмысленный жест существа, которое ничего уже не боится. Даже самого себя.

«Какую пластину выбрать?»

Ирония рассмешила меня – вырвалась тихим, беззвучным смешком, от которого свело живот. Выбор. Последний подарок отца. Последняя иллюзия.

«Ладно. Начнём».

Быстрым, почти отчаянным движением я сжала пальцы на первой попавшейся пластине из самой середины…

Глава XII. Калейдоскоп

… Пространство каюты поплыло и рассыпалось, как карточный домик. Я уже не Лиза в скафандре… Я – девочка-подросток в магазине, и два пирожка, что я собиралась съесть за углом, уже лежат на конвейерной ленте. Только что открыли вторую кассу, и очередь в магазине раздвоилась – тронувшись с мёртвой точки, поползла мимо усталой кассирши, что отбивала целую тележку продуктов. Справа возникло движение, и послышался неразборчивый детский лепет. В полутора метрах от меня, в коляске, сидел смуглый карапуз с огромными тёмными глазами. Он тянул ко мне ручонку и что-то настойчиво лепетал.

— Привет, дружок, — улыбнулась я и взяла его крохотную ладошку.

Но ему была интересна не я. Его палец тыкал в воздух напротив моего кармана, оттопыренного кошельком.

— А, ты хочешь знать, что тут? — Я полезла в карман.

Присев на корточки рядом с коляской, раскрыла видавший виды кошелёк, показывая ему коллекцию глянцевых скидочных карт и пару потрёпанных купюр, оставшихся от денег на школьный завтрак. Малыш внимательно разглядывал сокровища.

— Смотри, такой же значок, как на вывеске, — ткнула я в логотип продуктовой сети на пластике.

Он протянул ручку и дотронулся карточки. Потом посмотрел на плакат на стене. Сопоставил эмблемы и поднял на меня утвердительно-вопросительный взгляд. Ждал подтверждения догадке.

— Не спеши с этим всем, — сказала я. — Лишний хлам, от которого никакой пользы… А деньги… от денег вообще все неприятности в мире. Вырастешь – своих наживёшь.

Мальчик, приоткрыв рот, взглянул на меня. И в его больших глазах было понимание – не слов, а тона, настроения. Он всё почувствовал. Тут же потеряв интерес к содержимому моего кошелька, он принялся теребить игрушку на прищепке.

Убирая потёртый бумажник, я затылком чувствовала, как на меня смотрит весь магазин. Они замерли, слушая. Кто-то машинально сканировал товары, почти не глядя, кто-то размышлял, что сказал бы на моём месте – если сказал бы вообще в обществе молчаливых, погружённых в себя людей; а кто-то ломал голову: неужели полуторагодовалый ребёнок всё понял? А если нет – зачем тогда с ним говорить? Тем более, что это вообще чужой ребёнок.

Тем временем малыш получил от мамы хлебную лепёшку. Он прижал её к рубашонке, и его лицо озарилось абсолютным, сияющим счастьем. У него была лепёшка. Этого было достаточно.

— Овощей бы туда закатать, — заметила я, глядя на него сверху вниз. — Вот это был бы пир…

Он улыбнулся пуще прежнего, протянул свою драгоценность к кассовой ленте, и в его глазах, обращённых на меня, читалась немая просьба. Я осторожно взяла лепёшку и уложила поверх пачки крупы. Стоявшая за коляской женщина тем временем стала выкладывать на ленту дешёвое пиво. Одна бутылка, вторая, третья, четвёртая, пятая…

… Рука сама разжалась, как будто по нервам пробежал разряд. Тишина. Гулкий стук сердца в ушах – и я снова в каюте. На пластине угасал багровый свет, словно