Холод на пепелище - Dee Wild

Она замолчала на миг. Я напряжённо всматривалась в её зрачки, которые вновь расширялись до размеров глазного яблока.

— Тридцать человек, — прошелестела она. — До шести за день… Я даже не знаю, как тебе это удалось… Ты работала, как механизм по инструкции… Я прилетела в Айзенштадт, и первое, что увидела в новостях – трупы тех, кого искала. Я опоздала. На целую вечность и на эти две недели ожидания. Я искала четверых, и ни к одному не успела… Уже потом, через несколько месяцев бесцельных скитаний я встретила Ноль-первого. Он помог избавиться от тела и изменил мою жизнь, а моя неутолённая ненависть… стала отличным топливом для его организации.

— И ты стала мстить миру? Заниматься террором?

— Однажды я отняла жизнь, а потом стала делать это снова и снова, чтобы не забыть этого чувства. — Взгляд её затуманился, ушёл внутрь. — Я не могла позволить себе забыть, как жизнь покидает тело. Скоро это стало… потребностью. Единственным способом доказать, что я что-то чувствую, что я не мертва внутри. Как дыхание. Как закат, который хочется видеть снова и снова, потому что после него – только ночь.

От её слов тянуло знакомым, приторным смрадом – тем самым, что поднимался из каптейнских болот, хранящих бесчисленные тайны.

— Я не стала искать тебя, — сказала Вера. — Знала, что ты вертишься в криминале, мотаешься туда-сюда по Сектору. Но когда «Базис» предложил поучаствовать в налёте на поезд, в котором от погони убегали пара выскочек, я не устояла. Я захотела отнять у тебя что-то дорогое… и посмотреть, что из этого выйдет… Снарядить транспорт было несложно. Мы к тому моменту разжились несколькими кораблями…

Она смотрела на меня – без ненависти, без страха, без эмоций. Кромешная пустота.

— Ты безнадёжно больна, — резко выдавил дядя Ваня.

— Это я-то больна? — скривилась Вера. — Да я, может быть, единственная здоровая в этом мире! Просто смотрю на него без розовых очков, которые вы все боитесь снять.

Она перевела взгляд на меня, затем снова на капсулу.

— Просто посмотри на людей, старик! Если уж на то пошло, они ненавидят друг друга и готовы резать глотки только потому, что кто-то считает свою религиозную сказку более правдивой, чем чужая! Чтобы понять всю степень этого безумия, достаточно взглянуть на окружающий мир – на триллионы километров пустоты между плазменными шарами, летящими сквозь ничто. На миллиарды бесконечных галактик… Да, возможно, там есть Бог. Но если он там есть… ему нет до нас никакого дела.

Она замолчала, и в этой тишине, будто эхо из другой вселенной, раздался скрежет динамика – неожиданно горячно, почти по-человечески:

— Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших…

— Слова, рождённые в голове и перенесённые на бумагу, — отмахнулась Вера.

— Библия – это всемогущие слова. Значит, это слова всемогущего.

— Честно говоря, я в замешательстве… — Вера косилась, пытаясь разглядеть капсулу. — Уж кого я бы заподозрила в религиозности в последнюю очередь, так это вас, Иван Иванович.

Я переводила взгляд с головы на капсулу и обратно, и вся эта странная беседа казалась мне сюрреалистичным спектаклем перед занавесом, за которым скрывалась суть происходящего.

— Итак, веселитесь, небеса и обитающие на них, — продекламировал дядя Ваня. — Горе живущим на земле и на море! Ибо к вам сошёл диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остаётся времени…

Голова слушала, и на её синтетическом лице медленно проступала усмешка – ядовитая, торжествующая.

— Тебе не уйти от главного вопроса, старик, — сказала она. — А что касается Библии, она написана людьми. Те, кто написал её, могут быть трижды праведниками, но люди как вид решили поставить Бога себе в услужение. Человек упростил его до личности, чтобы тот присматривал за ним, любимым…

— Лиза, пора её выключать, — умоляюще проскрежетал динамик. — Она уже сказала всё, что могла.

Голова скосилась на капсулу, а потом вернулась ко мне.

— Вы, люди, взяли идею бесконечности, — продолжала она с какой-то странной злостью, будто всё это касалось её лично, — и запихнули её в тесную клетку антропоморфного деда с бородой, который следит за вами, обслуживает вас. Вас, над которыми он потом будет вершить страшный суд… Вы не возвысили себя. Вы унизили саму возможность божественного, сделав его служкой у своего тщеславия! Вы молитесь не Богу. Вы молитесь своему отражению в золотой раме, называя его Спасом!

Я молчала. А она смотрела на меня и видела перед собой мишень. Грушу для битья, на которой вымещала злость на всё человечество.

— Не стоит понапрасну мнить о том, что над вами будет вершиться суд, — говорила она. — Чтобы быть судимыми, надо, чтобы вас заметили, обратили внимание. Чтобы за вами следили и квалифицировали ваши деяния. От Вселенной – это для вас слишком много чести. Она не соизволит, у неё есть дела и поважнее. А вот божок, слепленный вами по вашему подобию, чтобы обслуживать ваши интересы – это куда удобнее…

— Всё это не отменяет борьбу внутри нас, — возразила я. — Войну добра и зла в каждой душе. Побеждает тот волк, которого ты кормишь. И это – результат той самой свободы воли…

— Её зовут Вера, но воплощает она безверие, — провёл для себя чёткую грань дядя Ваня.

Вера снова усмехнулась, а я перевела дух. Пожалуй, с меня хватит.

— Давайте я вас оставлю наедине, — предложила я. — Разберётесь в своих философских разногласиях. Или… я просто выключу тебя. Ты ведь сама просила.

Я протянула руку к штекеру на приборной панели – и в её глазах, синтетических и мёртвых, впервые промелькнула искра. Инстинкт? Страх небытия? Короткое замыкание самосохранения в машинной логике?

— Ты – продукт государственной программы, — выпалила она, впиваясь в меня взглядом чёрных зрачков.

Моя рука, сжимавшая провод, замерла. Слабая угроза – но единственный рычаг давления.

— На Ковчеге? Мне это и так известно.

— Нет, раньше. Я про тех, кто последние годы держит за яйца всю Конфедерацию.

Если сейчас я услышу то,