Холод на пепелище - Dee Wild

— В этом нет смысла, — повторила я, глядя, как по обтекателю стекают капли чужого океана. — Корабль умер, и мы тоже трупы. Просто пока ещё не осознали этого.

— Труп, внучка, не может рассуждать, — отрезал старик с неожиданной резкостью. — Труп лежит и воняет. А ты пока ещё сидишь, дышишь и скулишь, как побитая собака. Значит, есть разница!

— Поздно пить боржоми, — отрезала я и отстегнула ремень.

Корабль лежал на склоне, и путь из рубки теперь вёл вниз, под уклон.

Я сползла в узловой модуль. В углу, словно последние выброшенные на берег жертвы кораблекрушения, жались друг к другу сумка с артефактом и мой рюкзак. Два саквояжа по пути в никуда.

Взвалив их на спину, я вскарабкалась до кают кают-компании. Инстинкт повёл меня к тумбочке, где старик хранил своё сокровище – печенье. И – о чудо! Там лежала полупустая пачка окаменевших мятных пряников.

Я смачивала их глотками воды из раздатчика и жадно жевала, а желудок громко, почти животно благодарил за эту жалкую пищу. Покончив с едой, я поползла обратно в рубку.

Справа мелькнула знакомая дверь. Моя каюта. Место, где когда-то можно было забыться. По телу пробежал странный трепет – чувство возвращения в давно покинутый дом, который, возможно, уже стал могилой. Заглянуть туда было страшно, поэтому я просто прошла мимо.

На пороге рубки я вынула из рюкзака голову. Бледную, лысую, безжизненную, я оглядела её и нашла на затылке один-единственный, незнакомый коннектор. Она просила не будить её. Но её желания меня больше не интересовали.

— Дед, нужно её запитать, — поставила я старика перед фактом.

— Ты хочешь включить эту тварь? — удивлённо прохрипел динамик.

— Хочу. Даже если она ничего не знает, втроём нам всяко будет веселее, — пожала я плечами. — Всё равно нам тут торчать до скончания времён…

— За то, что она сделала с Марком, тебе следовало её прикончить. Ещё там, на Ковчеге!

«Возможно. Но, убив её, я подарю ей покой. А она его не заслуживает».

— Включай. Того, что было – уже не изменить.

— Мы здесь как раз за тем, чтобы всё изменить! — вспылил старик.

— Ненависть – больше не мой путь, — тихо сказала я. — Ненависть – это месть слабого за пережитый страх. А мне бояться уже некого и нечего.

Динамик издал тяжёлый, почти человеческий вздох:

— Артефакт, Лиза… Нам нужно понять, как он работает, а не возиться с этим… хламом.

— Он никуда не денется, — махнула я рукой. — И лаборатории для его изучения у нас тут нет. Так что разберёмся по-простому: понюхаем, потрогаем, лизнём. Это займёт ровно полминуты. А пока что – подключай башку.

Я решительно водрузила голову на свободное кресло.

Помедлив, дядя Ваня всё же выпустил рой, и «пчёлы» с деловитым жужжанием окружили голову. Они аккуратно выкусывали кусочки синтетической плоти у основания шеи, обнажая оплётку и схемы; иногда несколько дронов отрывались и уплывали в темноту запасников рубки, возвращаясь с какими-то деталями. Вскоре они извлекли из шеи хитросплетение жил и проводов, аккуратно его распутали и подготовили. Жила за жилой, контакт за контактом – они вживляли в неё зачищенный провод. Готовили к подключению к нашей маленькой, хрупкой вселенной.

Когда работа была закончена, старик буркнул:

— Включай сама. Если ещё не передумала.

Другой конец провода лёг в мою ладонь – холодный, инертный кусок меди в пластиковой оплётке. Ключ от клети. Или замок на ней.

Подойдя к панели, я вдруг ощутила себя на сцене. Сцене абсурдного театра, где я – и актриса, и режиссёр, и единственный зритель среди говорящих декораций. Вот только спектакль шёл в пустом, запертом зале, и не было ни выхода, ни выбора – оставалось лишь играть свою роль.

— Что ж, доиграем, — выдохнула я и вставила штекер.

Я не видела её глаз, но знала – они распахнулись. Два чёрных омута на маске из синтетической плоти.

— Кто разбудил меня? — её голос был пронзительным, как сигнал сирены.

Я развернула кресло к себе, наши взгляды встретились, и её тонкие губы растянулись в серп безжизненной улыбки.

— А ты всё никак не уймёшься, — протянула она. — Всё трепыхаешься, как рыба на песке.

— Я дарю тебе существование, а в ответ вместо благодарности – лишь яд? — парировала я.

— Не держи тех, кто хочет уйти…

— … и не прогоняй, тех, кто возвращается, — кивнула я. — Помню. Твоя коронная фраза в интернате. Жаль, ты сама от себя сбежала – и даже возвращаться уже некому… А теперь скажи, что ты такое. Лицо – её, но вместо кожи – пластик. А внутри? Что скрывает эта голова?

— А ты попробуй разобраться, — ответила она. — И узнаешь.

— Ты неживая?

— Ну, знаешь ли, — на её лице проступила бутафорская обида. — То, что у меня вместо извилин – квантово-волновой блочный процессор, ещё не делает меня роботом…

— Поверить тебе на слово? Или вскрыть и посмотреть? В наше время, знаешь ли, никому нельзя доверять.

— Есть такая восточная мудрость, — задумалась голова. — Человек – как сосуд. Ударь – и изольётся то, чем он наполнен. А твоя кровожадность… она всегда на поверхности.

До поры молчавший дядя Ваня проскрежетал:

— К чему эти разговоры, Лиза? Она же пыталась тебя убить!

— И как она теперь это сделает? Залижет до смерти? Слюной захлещет? — Я усмехнулась. — К тому же, в этой лодке мы все оказались благодаря вам с Агаповым. А она – просто пассажир.

— Кто это здесь с тобой, Лиз? — Вера прищурилась. — Уж не старый ли твой друг, Иван Иванович?

Я не ответила. Вместо этого закрыла глаза, накинув на веки чёрно-белую сеть внутреннего зрения, чтобы проверить, кто тут вообще живой, а кто – пустышка. За обшивкой мерцали смутные пятна, биополя местной фауны, а внутри корабля – лишь один источник жизни. Мозг дяди Вани, пульсирующий мягким светом. А Вера… Она была пустотой. Абсолютной. Чистый механизм.

— Ты боишься смерти? — спросила я её.

— Нет, — её улыбка была отстранённой. — Когда-то… скорбела. Жалко было утратить…

Она замолчала.

— Что утратить? — подтолкнула я.

— Возможность чувствовать. Но, как выяснилось, это всего лишь опция, и без неё вполне