Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Мне нужны были копья. Врукопашную с этими людьми нам делать нечего.

Копьё — это не оружие храбреца, а оружие человека, который боится, и в этом вся его прелесть: оно позволяет дрожащему мужику держать врага в двух метрах и не подпускать.

Древки у нас были: древки — это палки. Наконечников не было.

Я пришёл к Туло на второй день и сказал, сколько мне нужно. Он посмотрел на меня и назвал число, которое делает в день.

Восемь.

Я показал шесть пальцев: дней.

Он посчитал в уме и показал: сорок восемь.

Мне нужно было сто двадцать.

Я сел с ним рядом на порог, и мы решали это часа два.

Туло перестал делать всё остальное: никаких лезвий для сетей, никаких скребков.

Ему дали руки — не снимать пластины, этому за неделю не научишь, я пробовал. Обколоть желвак и подготовить нуклеус может любой мужик после часа объяснений, а вставить пластину в расщеп древка и примотать — любая женщина. Мы отняли у Туло всё, кроме одного движения, за которое он один на острове отвечает.

И ему дали есть. Это я поставил отдельным пунктом и настоял: человек, который шесть дней по десять часов давит грудью на костяной отжимник, должен есть мясо. Не ячмень. Мясо.

За шесть дней Туло съел одну козу.

Он сделал семьдесят три.

Не сто двадцать. Семьдесят три, и на седьмой день у него шла кровь из-под ногтя на правой руке, и он всё равно сидел на пороге и работал, и его пришлось уводить силой.

Старик, у которого во дворе стояла одна питта. Единственный, кто это умел.

Я в те дни впервые понял, что такое незаменимый человек, — не в переносном смысле, а буквально: если бы Туло на той неделе умер, у нас не было бы копий. Никаких. Совсем.

А семьдесят три — это тридцать копий.

Я считал так: по одному на человека и по одному запасному на троих, потому что обсидиан колется, а древко ломается, и копейщик без наконечника посреди боя — это человек с палкой, который думает, что он с копьём.

Тридцать копий на пятьдесят пять мужчин.

Остальные двадцать пять получили палки с обожжённым концом и пращи.

Я эту арифметику проговорил вслух при Кинте, при Акаре и при старике с плоским лицом, и никто не сказал ни слова, и лучше бы сказали.

Камни.

Пращу тут знали: пастухи с ней ходят всю жизнь — отгонять собак, бить птицу, доставать козу, которая полезла не туда.

Пращников у нас было девятнадцать, и десять из них — подростки, и это лучшие пращники: у них глаз, а сила там не нужна. Праща бьёт на сто шагов и на этих ста шагах кладёт человека, если попадёт в голову.

Нужны камни — окатанные, ровные, с куриное яйцо, чтобы летели одинаково. Такие есть на пляже, но собирать их надо заранее: во время боя человек, ищущий под ногами подходящий камешек, не боец, а грибник.

Мы натаскали двадцать две кучи — по куче на пост, включая те четырнадцать, где пращников не стояло: пост без камней под ногой перестаёт быть постом ровно в ту минуту, когда на него кого-нибудь переставят.

Двадцать две кучи по три сотни камней, укрытые ветками, привязанные к местам, а не к людям.

Это было единственное, чего мне не пришлось никому объяснять.

Мальчишки поняли идею мгновенно и таскали камни четыре дня с восторгом, а один — с восторгом совершенно неприличным.

Звали его Нарру, лет ему было двенадцать, и он был из тех детей, которых в любом дворе взрослые называют «этот». Он натаскал на верхнюю террасу, я думаю, кучи полторы в одиночку — в подоле рубахи, по десятку за раз, бегом, и на третий день у него сошла кожа с ключицы, куда врезался узел.

На четвёртый он подошёл ко мне и, страшно смущаясь, показал на свою кучу, потом на пращу, потом на себя.

Я спросил у Кинта, кто он. Кинт сказал: никто. Отца нет, мать в нижнем ряду, живут у чужих.

Я поставил его девятнадцатым.

Он весь вечер ходил и никому об этом не говорил — и вот по тому, что он ходил и молчал, было видно, что произошло.

Люди.

Пятьдесят пять взрослых мужчин. Ещё человек двадцать женщин и подростков, годных к делу. И сто тридцать — дети, старики, кормящие, больные, — которых надо куда-то деть.

Тридцать копейщиков разошлись на три группы по десять: Кинт, старик с плоским лицом и я. Девятнадцать пращников встали двумя группами над бухтой. Восемь женщин отвечали за воду — и это была не мелочь: человек, который дерётся в сентябрьскую жару, выходит из строя от жажды раньше, чем от противника. Дулла с четырьмя села за обводом с ранеными. Шесть подростков и все дети, кто может держать горшок, — на огонь: крыши тут тростниковые с глиной, и если займётся одна, к вечеру не станет ряда. Гонцами были мои шестеро, и старшей я поставил Пирри, и это решение принял сам и никому не объяснял.

Детей и стариков увели за гребень, на старые террасы. Три места, разнесённые, с водой, с едой на два дня, со взрослой женщиной на каждое.

И на каждом посту — замена.

Вот это оказалось самым трудным, и я потратил на объяснение больше времени, чем на канаты, лезвия и камни вместе взятые.

Люди понимают «ты стоишь здесь». Люди не понимают «ты стоишь здесь, а если тебя не станет — здесь стоит вот он, и он это знает, и ты знаешь, что он знает».

Мне отвечали, смеясь: а куда я денусь?

Я отвечал: убьют.

Они переставали смеяться и говорили: ну тогда уже всё равно.

Всё равно не бывает никогда. Пост без замены — это дыра, которая открывается ровно тогда, когда её нельзя закрыть.

Я поставил замену на каждый пост