Искатель - Джеймс Смайт

я и говорю себе, что это просто кофе, – и запускаю очистительную установку, чтобы получить немного свежей воды. Несколько дней пил застоявшуюся. Пора бы начать жить по-королевски. Запасов провизии у меня на целую армию, даже на особые случаи. Мы собирались отпраздновать, когда пройдем полпути, когда корабль развернется назад. Мы собирались праздновать и снимать праздник, а потом это показали бы в новостях. Для этого праздника припасли пару бутылок шампанского – на пройденные полпути. Это они хорошо придумали. Хороший вышел бы праздник, я думаю. Я решил пить вино и есть батончики с ростбифом – лучшие из пайков, спонсор – какой-то знаменитый шеф-повар, – на сколько их хватит, а потом двигаться вниз по списку. Жареная курица и пицца пепперони пусть себе лежат в коробке вместе со своим вкусом лежалых чипсов. Мне теперь незачем сидеть на пайке. Шампанское шипит и пенится – здесь пузырьки всегда крупнее. Будь со мной кто-нибудь, я бы спросил, правда ли они больше из-за силы тяжести, или из-за скорости, или еще из-за чего-то, и правда ли шампанское здесь меняется. Так и чувствую, как сохнет от спиртного моя головная боль. Я подплываю к Пузырю, смотрю и чувствую, как во мне что-то вздымается, как волна. Как музыка – слышишь, как оркестр настраивает инструменты, расставляет пюпитры, продувает духовые, проверяет настройку. Я прихлебываю из горлышка и стараюсь держаться совсем неподвижно, придерживаюсь ладонями за бока, чтобы не сдвинуться, чтобы резче стали далекие звезды и заметнее, как мы двигаемся. Торчу там и пью.

О боже, было так плохо, что я вырубился, кажется, на целый день. А может, всего несколько часов выпорхнули между сознанием и беспамятством, и мне виделось всякое: я сам, каким бы мог быть, на ногах, при деле, а не пристегнутым к койке и едва сдерживающим рвоту. Хуже нет, стошнить в невесомости. Я даже не помню, как ложился. Побывал на краю смерти и даже без истерики обошелся.

Проснувшись, я смотрю на счетчики. Это как с будильником: лежишь, спишь себе спокойно и вдруг как будто что-то услышишь, и встрепенешься, и садишься на кровати. Не проспал ли будильник? Взгляд сразу проясняется, никакой сонной мути, и видит циферки на экранчике рядом, и они показывают как раз то, что тебе хотелось, ты проснулся точно вовремя. Ты не проспал, и будильник как раз готов зазвонить, или включить радио, или приступить к варке утреннего кофе. Я не проспал. Я еще жив, часики еще тикают, до конца пути еще много миль и процентов. 11 %.

Если меня готовили как надо, я просплю собственную смерть. Если продержусь до полного исчерпания горючего и израсходую весь резерв в батареях, вырублюсь, когда станет отказывать жизнеобеспечение, когда истощится кислород. Мой выдох будет гуще вдоха, и я почувствую усталость, стану клевать носом. Сама смерть, точный момент ухода – теперь неизбежный, как само дыхание, – наступит, пока я буду смотреть сон, и я ничего не замечу. Хорошая смерть; моя мать всегда говорила, что хотела бы такую.

«Хочу, чтобы это случилось во сне», – говаривала она, а отец вспоминал какую-то записку какого-то покончившего с собой рок-певца времен своей молодости.

«Лучше гореть, чем гнить, – говорил он. – Мне бы хотелось выгореть дотла».

«Тебе, считай, повезет, если ты хотя бы загоришься, – отвечала ему мать, – а если вздумаешь себя поджечь, я сама тебя убью».

Я по ним скучаю. Не так, как по Елене. Мать умерла давно, я успел отплакать свое, а отец… Я его оплакал, а он, может быть, еще жив. Там не было надежды на примирение. Он мог бы объявиться, чтобы дать интервью – рассказать, каким я был на самом деле: поддерживал его врага, которого он столько лет бил и уничтожал морально, – а потом бы снова исчез. Все равно я по нему скучаю: так или иначе, он мой отец. А вот Елена – это всё. Она для меня была всем, целым, абсолютом. На свадьбе мы клялись любить, почитать и повиноваться, и последние два обета я нарушил, доля нарушенных больше исполненных, ведь были у меня планы, мечты, надежды, где я не принимал ее в расчет. Она не хотела меня отпускать, так и не поверила, что я правда решился. Я много чего говорил: что вот соберусь в Африку, сделаю репортаж о беженцах, что взойду на вершину и опишу восхождение, что однажды отправлюсь в космос, или в глубины океана, или в неизведанные дебри джунглей, где сохранились еще нетронутые цивилизации, развивающиеся в согласии с природой, свободные от техники и на вертолет глазеющие как на картину, не понимая, что это за штуковины в небе. Я все это говорил, а она обнимала меня ладонями за голову, и гладила по лбу, и слушала, о чем я мечтаю, но никогда не верила, что я на самом деле соберусь, потому что такие вещи мало кому даются. Сама она мечтала о повышении, о семье, о реальности. Я сам себе не верил, пока не увидел объявления о поиске людей для космической экспедиции. И, даже заполняя анкету, сомневался в каждом вопросе и гадал, не стоит ли саботировать затею. Тогда так легко было бы придумать шум в сердце и оставить мечты мечтами.

«Я бы хотел, но врачи запретили», – мог сказать я и говорил бы, когда они бы на самом деле улетели. «Я готов был взяться за эту работу, но здоровье не позволило», – говорил бы я и, повторяя это раз за разом, мог бы и сам поверить.

Голова болит – сочетание старого доброго давления и ночной попойки. Я точно видел эту старую шутку в комедиях, на карикатурах, – там поэтапно описывалось, что положено чувствовать в таких случаях. Должно быть, и я прохожу эти этапы. Ищу их в энциклопедии на компьютере. Первая стадия: отрицание и изоляция. Ха-ха! Отрицать не приходится, а от изоляции никуда не денешься. Я бы и рад, да некуда. Вторая стадия: гнев. Не на что тут сердиться. Третья стадия: торговля. Прошу тебя, Господи, если ты есть, спаси меня. Разверни меня, разверни корабль. Тебе только пальцами щелкнуть – я уже на Земле или хоть на Луне. Я все приму. Четвертая стадия: депрессия.

Она часто сопровождается приемом веществ, помогающих заглушить боль: алкоголя или наркотиков. Пятая стадия: принятие. Я умру.

Я берусь просматривать видео с Арленом. С трудом его узнаю. Столько дней прошло, а кажется, еще больше, с тех пор, как я с ним общался, а на видео он не очень похож на себя, он