Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов

Коркин потянулся к пепельнице, раздавил в ней окурок и, чуть понизив голос, добавил с явным злорадством:

— Но знаешь, что самое гнилое в этой истории? Не статья, по которой он отмотал срок. А то, как лагеря людей меняют. Не про зэков речь. Как их лагеря ломают, мы знаем. Но вот как меняются те, кто общался с ними, — это уже другая песня.

Он кивнул в сторону двери.

— Был до войны у Матвея друг один. Закадычный. Лева Залесский его зовут. Не разлей вода были, соседи-приятели. На рыбалку вместе ходили, вечерами под гитару пели, баб вместе кадрить пытались. Куда один — туда и другой. Говорили громко, смеялись, за спины друг друга прятались, если что. В огонь, как говорится, и в воду.

Дядя Боря тяжело вздохнул, всем своим видом показывая отвращение к людской слабости.

— А как в тридцать седьмом Матвея ночью забрали… всю дружбу как корова языком слизала. У Левы вроде как память отшибло напрочь. В общем, подменили человека. На собраниях жильцов громче всех орал, что, мол, он бдительность потерял, не разглядел врага народа под самым боком. Делал вид, что они и знакомы-то были шапочно, так, «здрасьте — до свидания» в коридоре.

Коркин взял со стола спичечный коробок и начал нервно постукивать им по столешнице.

— И вот, представляешь картину маслом: возвращается Матвей. Весь седой, желтый, больной насквозь. Заходит в квартиру. А Лева? Думаешь, кинулся на шею к старому другу? Черта с два!

Коркин коротко, зло усмехнулся.

— Как увидел его на пороге — побелел весь. Развернулся молча, даже руки не подал, и в свою комнату шмыгнул. И все эти месяцы, пока Матвей тут шаркал, Залесский от него прятался, как нашкодивший кот. Да он и сейчас от тени собственной шарахается. Ты вчера наверняка его видел. Интеллигент в очочках, все по стеночкам жмется. Так вот он на кухню, когда Матвей еще жив был, выходил только глубокой ночью, чтобы, не дай бог, нос к носу с ним не столкнуться. В глаза ему не посмотрел ни разу. А Матвей… Матвей ни слова ему не сказал. Вот так-то, Аркаша. Страшное дело — человек.

Коркин оперся руками о колени, унимая приступ одышки. После долгой речи ему не хватало воздуха.

— Ты от Левы подальше держись. Гнилой он мужичонка.

Никитин слушал, уставившись в одну точку и методично покачивая головой, и можно было подумать, что он давно не слушает Коркина, а погружен в какие-то свои мысли.

— Да уж, — наконец произнес Никитин, потирая небритый подбородок. — Дела… Непростые люди тут собрались. Ладно, Борис, спасибо за компанию. Пойду я, а то моя там, небось, уже все кастрюли перемыла в ожидании.

На пороге он вдруг остановился и повернулся к Борису:

— Забыл спросить. А по какой статье Матвей проходил?

Коркин поморщился, как от зубной боли, зачем-то взял со стола колбасу и понюхал ее.

— По статье пятьдесят восьмой пункт десять Уголовного кодекса РСФСР в редакции тысяча девятьсот двадцать шестого года «Антисоветская агитация и пропаганда», — без малейшей запинки и напряжения произнес он. — А вообще там темная история. Не могу тебе все рассказать… В общем, накатали на него донос. Один из наших…

Никитин, ни слова не говоря больше, открыл дверь и медленно вышел в темный коридор.

Глава 11

Через стенку

Не успевший толком освоить местную географию кастрюль, Аркадий взял с подоконника эмалированный чайник в синий цветочек. Решив, что это общая утварь, он неторопливо набрал в него воды из-под крана, поставил на свободную конфорку и, прислонившись спиной к косяку, скрестил руки на груди, ожидая закипания.

Только спустя пару минут Аркадий почувствовал пристальный, но какой-то робкий взгляд. Рядом, буквально в полушаге от него, стоял Лев Ильич Залесский. Ему было около пятидесяти пяти, но выглядел он глубоким стариком. Взъерошенные, словно после неспокойного сна, седые волосы торчали во все стороны. На носу криво сидели очки с толстыми линзами, одна дужка которых была сиротливо замотана синей изолентой. Несмотря на духоту коммунальной кухни, Лев Ильич был наглухо застегнут в потертый пиджак поверх рубашки. Он стоял бочком, переминаясь с ноги на ногу, не смея подойти ближе к Никитину, и только виновато моргал увеличенными линзами глазами.

Никитин почувствовал себя неловко.

— Такое ощущение, что я взял ваш чайник, — произнес он, отступая в сторону. — Извиняйте, не сразу разобрался, где тут чье добро. Мое-то барахло пока запакуют в посылку, пока доставят…

Лев Ильич встрепенулся, словно его ошпарили кипятком, и замахал сухими, в пигментных пятнах руками:

— Что вы, что вы, многоуважаемый товарищ Никитин! Бога ради! Пользуйтесь, я подожду. Мне совершенно не к спеху. Я никуда не тороплюсь… кипятите, сколько надо.

Он засуетился, сделал шаг назад, едва не сбив с ног пробегающего мимо Петьку, тут же пробормотал извинения в пространство и снова замер у стены, подобострастно сложив руки на животе. К новому соседу — работяге-кладовщику — Залесский явно тянулся. В уставшем от жизни мужике в куцем пиджаке не было той начальственной, звенящей угрозы, от которой бывший преподаватель литературы давно привык вздрагивать.

Никитин хмыкнул, выставляя на стол пустую кружку.

— Да уж вижу, что человек вы деликатный, — сказал он с добродушной, грубоватой прямотой. — Щедрый. В наши дни это редкость. Знаете, покойный Матвей, наверное, сильно вас ценил как товарища. С таким соседом, как вы, можно жить спокойно, в спину не ударит.

При имени Матвея Лев Ильич дернулся. Улыбка мгновенно сползла с его лица, губы затряслись, а глаза за линзами забегали, будто искали спасения.

— Н-нет… Что вы такое говорите, — сдавленно, почти испуганным шепотом произнес Залесский, оглядываясь по сторонам. — Какой я ему товарищ? Боже упаси. Мы… мы и не общались почти.

— Да бросьте, Лев Ильич, — Никитин миролюбиво махнул рукой, словно продолжая невинный бытовой разговор. — Соседи-то болтают. Говорят, до войны вы с ним не разлей вода были. В одной лодке, фигурально выражаясь.

— Лгут! Лгут бессовестно! — Залесский вытаращил глаза и ссутулился еще сильнее, словно пытался спрятаться в своем пиджаке. — Какие лодки?! Шапочное знакомство, не более! Я вообще… я ему никогда не верил! Сразу видел, что он… с червоточиной. И когда выяснилось все… когда его… забрали, я, знаете ли, ничуть не удивился! Люди, которые идут наперекор Родине, — голос Залесского сорвался на жалкий, дребезжащий фальцет, — с ними дружить нельзя! Они враги! Я его знать не знал,